Развод в 45. Я выбираю т(с)ебя

Глава 58

Мама приезжает без звонка. Просто вваливается на порог, будто всё ещё живёт по тем же правилам, по которым жила раньше — когда я была ещё совсем молоденькой и просила её помощи с новорождённой дочкой. У неё был ключ от квартиры, и любое моё «нет» воспринималось как блажь, каприз, затянувшееся подростковое несварение души.

Сейчас мне за сорок. У неё больше нет ключа.

Но она всё равно стоит на пороге с клетчатыми сумками, авоськами, чем-то булькающим в пластиковых банках, вареньем, свеклой, огурцами и своей вечной невинной улыбкой.

— Анечка… ну чего ты не берёшь трубку, а? Я же волнуюсь…
Я молчу. Просто смотрю. Меня раздражает даже не то, что она пришла, а то, что у неё всё как всегда. Все поезда ушли, но она по-прежнему стоит на перроне с рассолом и глупыми надеждами.

— Я... привезла, вот... варенье абрикосовое, как ты любишь. Ты ж в детстве его ложками ела. И ещё там лечо, это соседка мне рецептик дала, — она торопливо говорит, вытаскивая банку за банкой, — и икра кабачковая.

— Мам, зачем ты приехала? — голос выходит ровным, но внутри всё натянуто и дребезжит, как струна, готовая лопнуть.

Она замирает, глаза расширяются. В них — всё: и растерянность, и попытка манипуляции, и настоящая обида.

— Ну... А что, я теперь тебе совсем чужая стала? Разве так с матерью разговаривают? Я же просто... соскучилась. Хотела повидаться. Олю терпеть сил моих нет. Она меня всё изводит. Может, поговоришь с ней? Уговоришь съехать? Ты ж понимаешь, мне тяжело, Анечка. У меня сердце...

— Не начинай, — перебиваю я. — Только не про сердце.

— Ну а что мне делать, скажи? Она же там… она же невыносимая! Всё в доме вверх дном. Ни “спасибо”, ни “давай помогу”. Только орёт. Вчера чуть не разбила кофемолку мою, представляешь? Я ж даже не поняла, за что. Просто потому что я попросила мусор вынести. Ужас. Я не знаю, что мне делать...

— Мам, ты взрослый человек. Это твоя дочь. Разбирайтесь сами.

Она садится на табурет, как будто ноги больше не держат. Лицо уставшее, морщинки под глазами стали глубже. Лет десять, как минимум, добавились с того дня, когда я сказала: «Живите сами».
А она тогда только вздохнула: «Ну ты же всегда такая чувствительная».

Сейчас она плачет, захлёбываясь в собственной глупости.

— Прости меня, дочка. Прости, что тогда тебя не услышала. Прости, что между вами не разобрала. Я же всегда знала, ты умная. Ты с головой, всё как надо. А Оля... Оля у меня дурная, без царя в голове. Всё профукала. Все возможности. Сейчас живёт у меня, как цыганка, ничего не делает, скандалит, вечно недовольна. Ты же всегда была сильная. Не обижайся, я... я просто хочу, чтобы ты с ней поговорила. Чтобы помогла ей…Она же меня в могилу сведёт!

Я вздыхаю. Мне больно. Но не из жалости к ней — а потому, что слишком долго я пыталась заслужить эту жалость к себе. Когда-то. Когда нужно было просто поддержать, просто встать между мной и этим ураганом под именем «Оля». Но мама тогда выбрала «не вмешиваться».
Теперь — поздно.

— Мам, послушай. Я на тебя зла не держу. Но с Олей живите как хотите. И больше не приходи без звонка, поняла?

Она хлопает глазами. Словно не верит, что это я. Я, которую можно было перекричать, пристыдить, задавить давлением и нуждой.

— Но ты же всегда дома...

— Это больше не так, — перебиваю. — Да и даже если я дома, это не значит, что ко мне можно приходить, когда тебе вздумается.
Я больше не пытаюсь быть всем удобной.
Она поджимает губы. Понимает, что я не шучу.

— Ладно... я... просто хотела как лучше.

— А получилось как всегда.

Молчит. Встаёт. Суетится, будто хочет что-то сказать, но не находит слов, всхлипывает, жалостливо хватается за сердце. Ждёт, что я “одумаюсь”, полезу извиняться, снова решу все её затруднения в ущерб себе.

— Скажи Оле, чтобы искала себе жильё. И не втягивала тебя в свои разборки. Ты не обязана жить её жизнью.

Это единственное, на что меня хватает сейчас. Да и что ещё нужно?

Она кивает. Уходит. Не прощаясь.
Я смотрю на все эти банки, которые раньше вызывали аппетит, а меня всё мутит. Последнее время чувствую себя странно. Уговариваю себя, что просто отравилась медовиком и устаю из-за работы и курсов, боясь допустить мысль, что причина может быть совсем в другом. Искать в интернете по симптомам боюсь, ещё набреду на статьи о раке и буду судорожно перебирать наихудшие варианты вместо сна.

“Ань, не дури, сделай тест” — пишет мне Ира.

“Да ну, бред. Это невозможно” — отвечаю, отводя от себя даже малейший шанс на надежду. Слишком больно обмануться снова.

Да и сейчас это всё будто не вовремя, когда на горизонте маячит ребёнок Ники. Мы с Максимом много разговаривали на днях:

— Ника ещё звонила тебе? — спрашиваю, пока внутри скребётся что-то колкое, болючее, противоречивое.

— Писала, — со вздохом неохотно отвечает он.

— Где она сейчас?

— В санатории под Кисловодском. Пусть теперь пьёт кислородные коктейли вместо апероля. Она это не заслужила, но это и не для неё. А для сына.

— У вас будет сын? — меня всю колотит от этих разговоров, он чувствует это и не выпускает моей руки, мягко поглаживая дрожащие пальцы.

— У меня будет сын. Остальное не имеет значения.

Киваю, сжав губы. Я чувствую, как он хочет что-то сказать, но будто боится, что ещё не время. И всё же:

— Аня, — Максим тяжело вздыхает, — Если Ника правда откажется…

В его голосе пронзительная надежда. Смогу ли я пойти на это?

Я не даю ему договорить и уверенно киваю, сжав ладонь.

— Я приму его. Мы, — кусаю губы, — воспитанием его вместе. Как своего.

В его глазах мягко горит невыразимая благодарность, восторг, любовь.

Я вот я, помня облегчение в этот момент, теперь дрожащими руками распаковываю тест на беременность.