Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!

Глава 4. Театр одного зрителя

Щелчок дверного замка прозвучал в тишине квартиры как выстрел стартового пистолета. Сухой, металлический звук, отсекающий прошлое от настоящего. Я стояла, прислонившись спиной к прохладному дереву двери, и слушала.

С той стороны, в коридоре, было тихо. Аркадий, видимо, еще не осознал, что произошло. В его вселенной двери перед ним не закрывались — они всегда распахивались, приглашая, приветствуя, пропуская. Двадцать пять лет я была швейцаром в отеле его комфорта. И вот теперь швейцар уволился, повесив табличку «Закрыто на переучет».

— Зоя? — Его голос прозвучал неуверенно, с ноткой обиженного ребенка, у которого отобрали планшет. — Ты чего закрылась?

Я не ответила. Я смотрела на свои руки. Пальцы были спокойны, никакого тремора. Это было удивительно. Раньше, после любой, даже самой мелкой ссоры, меня трясло. Я бежала заваривать чай с мятой, глотала валерьянку, искала слова примирения. Мой организм, настроенный на служение, панически боялся сбоев в системе. Но сегодня система не сбоила. Она просто перешла в автономный режим.

Ручка двери дернулась вниз. Раз. Два. Потом сильнее.
— Зоя! — голос мужа налился привычным металлом хозяйского недовольства. — Открой немедленно! Это, между прочим, и моя спальня! Там моя пижама!

Я медленно выдохнула. Адреналин, бурливший в крови во время разговора на кухне, начал отступать, оставляя после себя кристальную, ледяную ясность. Я чувствовала себя так, словно с меня содрали кожу, но вместо боли пришла невосприимчивость к холоду.

— Твоя пижама, — громко и четко произнесла я, обращаясь к двери, — лежит под подушкой на диване в гостиной. Постельное белье — в шкафу в коридоре, на верхней полке. Одеяло в ящике дивана.

— Какой диван?! — взвизгнул Аркадий. Удар кулаком в дверь заставил дерево вздрогнуть. — Ты что, совсем с катушек слетела? У меня спина! Мне нельзя на мягком, у меня протрузия! Зоя, у меня сердце колет! Ты хочешь моей смерти?

Я закрыла глаза и усмехнулась.
Пункт три из методички домашнего манипулятора: «Если прямые угрозы не работают, дави на жалость и ипохондрию».
Сколько раз я велась на это? Сотни раз.
«Зоенька, у меня давление, я не могу помыть посуду».
«Зоенька, у меня мигрень, сходи сама за картошкой».
«Зоенька, сердце шалит, давай не будем обсуждать мои траты, мне нельзя волноваться».

Я была идеальной медсестрой при симулянте. Я мерила давление, бегала в аптеку в два часа ночи, заваривала травы. Я берегла его «хрустальное» здоровье, расплачиваясь своим собственным. И какой итог? Мое сердце, изношенное переживаниями, никому не интересно. А его сердце, судя по кардиограмме, которую он делал месяц назад для справки в бассейн, работает как швейцарские часы. Или как мотор того самого «Опеля», на котором он возит Аллочку.

— Выпей таблетку, Аркадий, — сказала я ровно. — Аптечка на кухне, в верхнем ящике справа. Вода в кране. Стакан в сушилке. Ты справишься.

За дверью повисла тяжелая, вязкая тишина. Он переваривал информацию. Мои слова не укладывались в его картину мира. Это было все равно, что услышать от микроволновки отказ греть суп по причине профсоюзной забастовки.
Он ожидал истерики, слез, криков «Негодяй!». Истерика — это понятно, это по-женски. Истерику можно погасить, обнять, сказать «ну, прости, дурака», купить шоколадку — и все вернется на круги своя.
Но спокойствие? Равнодушие? С этим он бороться не умел.

Я услышала, как он тяжело засопел, потом что-то пнул — кажется, мою сумку для фитнеса, стоящую в углу коридора.
— Стерва, — прошипел он достаточно громко, чтобы я услышала. — Довела мужика... Гестапо...

Послышались удаляющиеся шаги. Шаркающие, подчеркнуто старческие. Он мгновенно вошел в роль тяжелобольного, надеясь, что я подглядываю в замочную скважину или прислушиваюсь.
Но я не подглядывала. Я подошла к шкафу.

В нашей спальне пахло лавандой — я раскладывала саше от моли — и его дорогим одеколоном, который пропитал даже шторы. Раньше этот запах казался мне запахом надежности, запахом мужчины в доме. Сейчас он казался запахом чужого человека. Запахом вокзала.

Я открыла створку шкафа. На вешалках висели мои платья — строгие, качественные, сшитые мной. Рядом теснились его костюмы. Их было больше. Аркадий любил одеваться. Он считал, что внешний вид — это 80% успеха.
«Встречают по одежке, Зоя», — любил он поучать, вертясь перед зеркалом.
Теперь я знала, что провожают по уму. Или по чеку из ювелирного.

Я отодвинула его вещи в сторону, освобождая пространство. Мне нужно было дышать.
С самой дальней полки я достала свою старую фланелевую пижаму. Она была в нелепую сине-зеленую клетку, мягкая, уютная, немного смешная. Я купила её три года назад, когда болела гриппом и меня знобило.
Аркадий тогда скривился:
— Зоя, ну что за костюм лесоруба? Ты же женщина! Женщина должна спать в шелке или кружевах. Это возбуждает. А это... это антисекс.

С тех пор пижама жила в ссылке. Я мерзла в скользких шелковых сорочках, которые постоянно задирались, но терпела. Ведь я должна была «возбуждать». Я должна была быть эстетичной декорацией в его постели.
Сегодня я выбрала тепло.
Я сбросила джинсы и футболку, натянула мягкие фланелевые штаны, застегнула пуговицы на рубашке. Ткань ласково коснулась кожи, словно обнимая.
— Привет, лесоруб, — сказала я своему отражению в зеркале. — Ты вернулся.

Из кухни донесся грохот.
Звук был резкий, металлический. Дзынь! Это крышка от кастрюли упала на плиточный пол.
Я поморщилась, но не двинулась с места.
Я знала, что там происходит.
Сцена вторая: «Голодный бунт».

Аркадий начал инспекцию продовольственных запасов.
Хлопнула дверца холодильника.
— Твою мать! — донесся его вопль.
Потом снова хлопок. И еще один.
Он открывал и закрывал холодильник, словно надеясь на чудо. Будто холодильник — это не бытовой прибор, а волшебный ящик фокусника, где при третьем открытии из пустоты материализуется жареная курица или тарелка с котлетами.