Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!

Глава 5. Бытовой дефолт

Швейный цех номер четыре встретил меня привычным, успокаивающим гулом. Для неподготовленного человека это место могло показаться индустриальным адом: полсотни промышленных машин «Juki» стрекотали одновременно, как стая рассерженных механических цикад. Пахло разогретым машинным маслом, текстильной пылью, перегретым паром от утюгов и дешевым растворимым кофе, который швеи пили литрами.

Но для меня это была симфония. Симфония абсолютного, математически выверенного порядка.
Я вдохнула этот воздух полной грудью, чувствуя, как отступает тошнотворная домашняя духота. Здесь, в отличие от квартиры Васюковых, действовали законы физики, логики и Трудового кодекса. Если нить натянута слишком сильно — она рвется. Если лекало построено с ошибкой — изделие не сядет, и никакие уговоры, манипуляции или давление на жалость это не исправят. Ткань нельзя обмануть. Ткань не верит в «я старался» или «у меня лапки». Здесь брак называли браком, составляли акт и отправляли в утиль или на переработку, а не сажали во главу стола, называя «кормильцем».

Я прошла к своему рабочему месту — большому раскройному столу, залитому бестеневым светом ламп. Поверхность стола была гладкой, прохладной и чистой. Моя территория. Мое королевство.

— Зоя Павловна! — ко мне тут же подлетела Людочка, молоденькая швея-практикантка, с глазами испуганного олененка Бэмби. На её фартуке виднелось пятно от мела, руки мелко дрожали. — Зоя Павловна, беда! У меня оверлок петляет на бархате! Я уже и натяжение меняла, и иглы... Мастер Михалыч курит на дебаркадере, говорит «настраивай сама, тебе за это диплом дадут», а у меня заказ горит! Партия жилетов, помните?

Я посмотрела на её трясущиеся пальцы, вцепившиеся в обрезок дорогого черного бархата. Людочка была хорошей девочкой, старательной, но ей не хватало той самой внутренней жесткости, которая нужна, чтобы укрощать капризные ворсистые ткани. Бархат — материал-психопат: он чувствует страх и начинает «ползти» под иглой, стоит только мастеру засомневаться.

— Спокойно, Люда, — я положила сумку на стул. Голос прозвучал твердо, даже для меня самой неожиданно властно. — Не суетись. Ткань чувствует твою панику, как собака адреналин. Показывай.

Мы подошли к машине. Я села за стол, отодвинув стул. Руки привычно легли на прохладный пластик корпуса. Пальцы сами нашли нужные регуляторы, проверяя заправку нитей. Это была моя стихия. Здесь я была не «Зоенькой», не «кухаркой», не «удобной шеей». Здесь я была Технологом. Инженером швейного производства. Богом, который повелевает материей.

Я провела ногтем по игольной пластине. Едва заметная шероховатость.
— Заусенец, — констатировала я, поднимая глаза на Люду. — Ты потянула ткань на себя при выходе, игла ударила в пластину. Металл задрался. Теперь нить цепляется. Это физика, Люда, а не магия.

— И что делать? — она чуть не плакала. — Михалыч орать будет...
— Не будет. Иди к нему, скажи, что Зоя Павловна приказала отшлифовать пластину. Прямо сейчас. И лапку смени на тефлоновую, иначе ворс примнешь, будут ласы.

Людочка смотрела на меня с обожанием, как на спасителя.
— Спасибо, Зоя Павловна! Вы — гений! Я бы до вечера мучилась!
— Я не гений, Люда. Я просто читаю инструкции и соблюдаю технологию.

Соблюдать технологию.
Весь день эта фраза крутилась у меня в голове, ритмично попадая в такт стуку машин.
Семейная жизнь — это тоже технология. Производственный процесс. Есть входные данные: два человека, ресурсы (время, здоровье, деньги). Есть техпроцесс: распределение обязанностей, поддержка, уважение, секс, быт. И есть выходной продукт: благополучие семьи, «счастье».
Если на входе ты подаешь сто процентов качественного сырья и работаешь в три смены, а на выходе получаешь ноль целых и одну десятую благодарности плюс кучу брака в виде измен и хамства, значит, технология нарушена. Значит, оборудование (муж) морально устарело и не подлежит ремонту. Или изначально было с дефектом, который я, как плохой ОТК, пропустила двадцать пять лет назад.

Я работала как проклятая. Я брала самые сложные узлы, проверяла качество строчек, спорила с конструкторами, доказывая, что этот припуск на шве «тянет». Я заглушала работой мысли о том, что ждет меня вечером. Я боялась остановиться. Если я остановлюсь, я начну думать. А думать было больно.

В обеденный перерыв ко мне подошла Лена. Та самая, что подарила мне шелк. Она принесла два пластиковых контейнера, из которых одуряюще пахло домашними котлетами и укропом.
— Зой, пойдем в подсобку, поедим. Ты бледная, как моль в обмороке. Небось, не завтракала? С лица спала совсем.

Мы устроились в подсобке, среди огромных рулонов пальтовой ткани, стоящих как колонны в храме. Лена открыла свой контейнер. Запах чеснока и жареного мяса ударил в нос. Раньше у меня от этого запаха мгновенно просыпался зверский аппетит. Сегодня меня замутило. Желудок сжался в тугой комок.
Я достала свой «обед»: бутылку однопроцентного кефира и зеленое яблоко.
Лена удивленно подняла тщательно нарисованные брови.
— Ты чего? На диете? Решила в пятьдесят лет моделью стать? Или Аркашка все сожрал и тебе не оставил? Кстати, как он? Оценил рубашку?

Она хихикнула, вспоминая мой вчерашний рассказ про сломанный утюг, который я поведала ей по телефону.
Я открутила крышку кефира. Сделала глоток. Кислая белая жидкость обожгла горло холодом, но немного успокоила тошноту.
— Я не знаю, Лена. Я ушла, когда он еще спал.
— В смысле? — она замерла с вилкой у рта, на которой балансировал кусок котлеты. — Ты ему завтрак не оставила? И не позвонила?
— Нет.
— Ого... — Лена уважительно присвистнула и покачала головой. — Ну, мать, ты даешь. Бунт на корабле? Правильно. Пусть понервничает. А то ишь, барин, привык. Но ты хоть напиши ему, спроси, как дела. А то мало ли... Вдруг он там без тебя носки найти не может, помрет от переохлаждения одной ноги.

Я достала телефон. Экран был темным.
Разблокировала.
Ни одного пропущенного звонка. Ни одного сообщения в Ватсапе.
Время — 13:45.
Аркадий проснулся минимум пять часов назад. Обнаружил отсутствие завтрака, отсутствие глаженой рубашки, отсутствие жены-служанки. И он молчал.
Это молчание было красноречивее любых истерик. Он не звонил, потому что был абсолютно уверен: я сейчас сижу и мучаюсь виной. Он ждал, что я позвоню первая. Что я не выдержу давления тишины и начну каяться: «Аркашенька, прости, бес попутал, гормоны шалят, уже бегу, уже жарю, уже глажу шнурки».
Это была игра на выдержку. Кто первый моргнет.