Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!

Глава 6. Грязный воротничок (Аркадий)

от лица Аркадия

Пробуждение началось с ощущения, что меня переехал асфальтоукладчик.
Я открыл глаза. Прямо перед носом маячила серая обивка дивана. Во рту было сухо, как в пустыне Гоби, а на языке лежал мерзкий, маслянистый привкус вчерашней пиццы с дешевой колбасой. Шея затекла так, что попытка повернуть голову отозвалась хрустом и острой болью.

Я с кряхтением перевернулся на спину. Дизайнерский итальянский диван, которым я так гордился перед гостями («Натуральная кожа! Эргономика!»), оказался изощренным пыточным инструментом. Его жесткие валики всю ночь впивались мне в ребра, а узкое сиденье, с которого я трижды падал во сне, явно проектировали для карликов-аскетов, а не для нормального мужчины в теле.

В квартире стояла неестественная, мертвая тишина.
Обычно в это время я слышал уютное шкварчание на кухне, шум воды, тихий звон посуды — звуки работающего на меня механизма по имени Зоя.
Сейчас — ни звука.
Я скосил глаза на настенные часы.
Стрелки показывали 7:50.

Меня подбросило, как от удара током.
— Семь пятьдесят?!
В восемь тридцать я должен быть в офисе! Сегодня планерка у Генерального! Виктор Сергеевич специально прилетает из головного офиса, чтобы устроить разнос за падение продаж. Опоздание — это смерть. Это расстрел на месте без суда и следствия.

— Зоя! — заорал я, путаясь ногами в колючем пледе и чуть не падая на пол. — Твою мать! Почему не разбудила?!

Тишина в ответ была такой плотной, что звенело в ушах.
Я рванул дверь спальни. Не заперто.
Кровать идеально заправлена, ни единой складки. Окно открыто на проветривание, шторы колышутся от холодного ноябрьского ветра. Ни души.
На кухне — та же картина, только хуже. На столе, как памятник моему вчерашнему позору, красовалась открытая коробка с недоеденной пиццей. Жирные пятна масла пропитали картон и оставили след на дорогой столешнице. В раковине громоздилась гора грязной посуды — моя вчерашняя чашка, тарелка.

Ни завтрака. Ни контейнера с собой. Ни записки.
Она просто ушла.
Снова.

— Ну погоди, — прошипел я, чувствуя, как паника сменяется бешенством. — Ну, стерва. Это саботаж. Это диверсия против кормильца семьи! Ты мне за это ответишь!

Я метнулся в ванную. Времени на душ не было. Плеснул ледяной водой в лицо, пытаясь смыть отеки. Из зеркала на меня смотрел помятый мужик с землистой кожей и красными прожилками в белках глаз. Щетина, которую я обычно сбривал по утрам под радио «Джаз», сейчас торчала неопрятными седыми кустами.
— Сойдет, — буркнул я своему отражению, хватая зубную щетку. — Скажу, что работал всю ночь над стратегией. Стиль «брутальная усталость».

Я выскочил в коридор к шкафу и замер.
Рубашка.
Главный атрибут моего успеха. Белый флаг, с которым я иду побеждать в корпоративных войнах.
Вчера я в истерике швырнул ее на кресло. Ту самую, Henderson, под запонки.
Она так и лежала там, где упала.
Я поднял ее двумя пальцами, как дохлую крысу.
Зрелище было жалким. Ткань, которая должна сиять белизной и хрустеть от крахмала, напоминала жеваную туалетную бумагу. Рукава скручены в жгут, на воротнике жесткий залом, а на манжете — серое пятно от пыли (когда я вчера уронил ее на пол).

Я застонал и рванул дверцы шкафа.
Там висели мои костюмы — в чехлах, слава богу. А вот на полке с рубашками царил хаос, который я сам же вчера и устроил.
Голубая — мала в шее, я в ней задыхаюсь.
В полоску — старая, воротник уже потертый, перед Генеральным в такой стыдно.
Розовая — господи, кто вообще придумал розовые рубашки для мужчин? Ах да, Зоя купила на распродаже.
Оставалась только одна. Та, что в руках. Белая. Статусная. Мятая в хлам.

— Ладно, — сказал я себе, чувствуя, как по спине течет холодный пот. — Ты мужик или кто? Ты руководишь отделом из пятнадцати человек. Неужели ты не справишься с куском хлопка?

Я вспомнил слова Зои: «Утюг сгорел. Заискрил, дым пошел, пробки выбило».
Я посмотрел на комод, в нижний ящик которого она его убрала.
Если он и правда сгорел, то мне конец. Идти в таком виде к Генеральному — это подписать заявление об увольнении.
Но выбора не было.
Я достал гладильную доску из-за шкафа. Эта чертова конструкция всегда меня бесила. Ножки разъезжались, рычаг заедал. Я прищемил палец, пока устанавливал ее посреди гостиной. Она встала криво, качаясь, как пьяный матрос.

Я вытащил утюг. Выглядел он целым. Подошва гладкая, провод не оплавлен.
С замиранием сердца, ожидая вспышки и удара током, я воткнул вилку в розетку. Зажмурился.
Ничего не бахнуло.
Я приоткрыл один глаз. Лампочка на ручке весело горела оранжевым светом. Утюг начал нагреваться, издавая тихое, мирное потрескивание.

— Ах ты ж... — выдохнул я. — Работает! Она наврала!
Волна возмущения накрыла меня с головой. Она соврала мне в лицо! Она заставила меня паниковать, нервничать, чувствовать себя беспомощным, просто чтобы... чтобы что? Чтобы наказать?
— Мелкая, мстительная тварь, — прошипел я, хватая рубашку. — Ну ничего. Аркадий Васюков не из тех, кто сдается перед бытовой техникой. Я сам все сделаю. И лучше тебя!

Я натянул рубашку на доску.
С чего начинать? С рукавов? Со спины?
Зоя всегда делала это как-то быстро, играючи, словно танцевала. Вжик-вжик — и готово.
Я провел утюгом по спине. Ткань разгладилась, но тут же собралась в новые складки с другой стороны, потому что я потянул слишком сильно.
— Черт!

Так, воротник. Это лицо мужчины.
Я начал давить носом утюга на уголок воротника. Нужно было нажать кнопку пара, я видел, как она это делает. Я нажал.
Вместо легкого облачка из подошвы вырвалась мощная струя кипятка и пара, сопровождаемая звуком «ПФФФРРР!».
Утюг плюнул ржавой водой.
Видимо, Зоя давно его не чистила (еще один минус ей в карму!).
— Ааай! — я отдернул руку, обваренную паром.