Развод в 50: Измена в Прямом Эфире

Глава 1. Открытая линия 

- Муж изменяет вам, - сказала женщина в прямом эфире.

Красная лампа над дверью студии горела ровно, без мигания. Передо мной на темной столешнице лежали три распечатанных письма, стакан воды и карандаш, которым я обычно делала пометки, пока слушала звонящих. За стеклом аппаратной Тимур сидел у пульта, подперев щеку кулаком. На часах было двадцать две минуты одиннадцатого, и до рекламной паузы оставалось чуть меньше пяти минут.

Женщина назвалась Надеждой. Голос у нее был уставший, но не плачущий. Такие голоса я знала хорошо. Они принадлежали людям, которые уже несколько ночей не спали, все возможные объяснения придумали сами и теперь хотели услышать от постороннего человека не совет, а разрешение поверить собственным глазам.

- Почему вы так решили? - спросила я.

- Он стал мыть машину по субботам.

Я посмотрела на Тимура. Он поднял брови, но улыбаться не стал. В нашей работе быстро учишься не смеяться над странными деталями. Иногда семейная катастрофа действительно начинается не с помады на воротнике, а с внезапно чистого автомобиля.

- Раньше не мыл?

- Раньше говорил, что машина существует для него, а не он для машины. А теперь каждую субботу уезжает на мойку и возвращается часа через три. В салоне пахнет не химией, а женскими духами. Сладкими такими. И пассажирское сиденье отодвинуто.

Надежда сделала короткий вдох, будто именно сиденье было самым непристойным доказательством.

- Вы спрашивали его прямо?

- Конечно. Он сказал, что я начиталась глупостей в интернете. Потом принес торт.

- Хороший?

- Торт?

- Да.

Она неожиданно фыркнула.

- Слишком сладкий. Я такие не люблю. Он любит.

- Значит, пока у нас есть чистая машина, чужой запах, отодвинутое кресло и торт, который ваш муж купил скорее себе, чем вам. Этого достаточно, чтобы задать вопросы. Но еще недостаточно, чтобы вынести приговор.

Я говорила спокойно, как говорила сотни раз. Не потому, что считала себя мудрее Надежды, а потому, что в эфире чужая паника не должна становиться громче от моего голоса. Люди звонят ночью именно за тем, чтобы кто-то подержал край их реальности, пока они сами не могут.

В наушниках тихо щелкнуло.

Такой звук бывает, когда открывается служебная линия из соседней студии. Обычно Тимур предупреждал меня жестом. Студия Б использовалась для записи рекламы и подкастов, и иногда мне давали послушать фрагмент, который нужно было объявить после паузы.

Я взглянула на аппаратную. Тимур отвернулся к боковому монитору и что-то быстро печатал. Зеленая кнопка внутреннего канала на его пульте не горела.

В левом наушнике послышалось дыхание.

Не Надежды. Ее голос шел по центру, чуть сжатый телефонной линией. Второе дыхание было близким, теплым, слишком подробным. Человек находился почти у микрофона.

- Лариса? - позвала Надежда. - Вы меня слышите?

- Слышу.

Я потянулась к регулятору громкости, но в наушнике раздался негромкий мужской смех.

У Олега был красивый смех. Не раскатистый и не мальчишеский. Он смеялся низко, будто делился с человеком чем-то отдельным от всех остальных. В молодости я могла узнать этот звук в шумной компании, в коридоре, в телефонной трубке. Через двадцать восемь лет брака мне не требовалось ни секунды.

Пальцы остановились на регуляторе.

- Не торопись, - сказал Олег в левом наушнике.

Я увидела, как карандаш под моей рукой перекатился по столу и уперся в край распечатки.

Надежда продолжала говорить:

- Я ведь не хочу за ним следить. Мне пятьдесят два года, у меня работа, мама после операции, дочь беременная. Я не хочу превращаться в женщину, которая нюхает сиденья в машине.

- И не нужно, - ответила я.

Мой голос прозвучал нормально. Даже слишком нормально.

За стеной что-то мягко стукнуло. Потом женский голос произнес:

- Олег, здесь неудобно.

Милена.

Я сама когда-то сказала Жанне, что у Милены хороший эфирный тембр: молодой, но не писклявый, с легкой хрипотцой на низких нотах. Милена была продюсером моей передачи почти год. Она подбирала темы, читала письма, приносила мне чай, если эфир затягивался, и умела одним взглядом показать, что очередной эксперт говорит чепуху.

Сегодня на ней была темно-зеленая блузка и черные брюки. Я заметила это перед программой, когда она поставила на мой стол папку с письмами и сказала, что зеленый цвет на мне смотрелся бы лучше, чем на ней.

- Зато здесь звук хороший, - ответил муж.

В наушниках послышался шорох ткани. Затем Милена тихо выругалась, уже без своей рабочей, аккуратной интонации.

Я смотрела на Надеждино письмо, хотя букв не видела. Вверху Милена написала от руки: "Не давить. Она пока не готова услышать ответ".

Мне хотелось сорвать наушники. Встать, открыть дверь студии Б, увидеть все своими глазами и сделать то, что делают женщины в плохих сериалах: закричать, ударить, швырнуть в стену стакан. Но красная лампа горела. Надежда была в эфире. Где-то в Белоярске она сидела на кухне или в машине, держала телефон и ждала, что я отвечу ей честно.

- Что мне делать? - спросила она.

Я сглотнула.

- Сначала решить, чего вы хотите от разговора с мужем. Не от всей жизни сразу. Только от одного разговора.

В левом наушнике Олег сказал:

- Надень их.

- Опять?

- Мне нравится, когда ты в них.

Я медленно повернула голову к внутреннему окну между студиями.

Обычно стекло студии Б закрывала серая акустическая штора. Сейчас она была сдвинута не до конца. Оставалась щель шириной с ладонь. Из моего кресла было видно часть комнаты: край стойки с винтажным ленточным микрофоном, желтый свет настольной лампы, угол дивана.

И Милену.

Она стояла спиной к стеклу. Зеленая блузка была расстегнута и сбилась на плечах. Олег находился перед ней, слишком близко, чтобы это можно было назвать рабочей записью или случайным прикосновением. Его ладонь лежала у нее на пояснице под тканью блузки. Другой рукой он держал красные студийные наушники.