Развод в 50. (не) останусь одна на новогодние!

Глава 3

Я прикрыла дверь гостиной и, не глядя по сторонам, ушла на кухню. Нужно дать им время хотя бы одеться. А мне нужно время, чтобы немного прийти в себя.

Я добралась до табурета, села, обеими руками уперлась в стол. Мне показалось, что я только что пробежала марафон, хотя я всего лишь прошаркала три метра от двери до кухни.

А в гостиной тем временем продолжалась суета, возня… Звуки, от которых у меня внутри всё сжималось.

Я повернула голову к окну. Там лежал снег — белый, чистый, ровный. И почему-то я подумала: вот бы сейчас просто выйти и идти, идти, идти, пока не кончатся улицы, дома, города, пока не останется только дорога и воздух.

Но я теперь даже передвигаться нормально не могу… Подтянутое, тренированное тело превратилось в сгусток боли.

Мне казалось, что прошло минут сорок. На самом деле — минуты две или три. Я просто сидела, не моргая, слушала собственное дыхание и не могла понять одну простую вещь — как мне теперь жить дальше?

Я знала, что вот-вот увижу их — одетых, пристыженных — и должна буду что-то решить.

Хотя на самом деле решение уже случилось. Просто я ещё не осознала, насколько оно необратимо.

Я услышала какое-то копошение в коридоре. Ну вот. Сейчас они появятся — мой лысоватый банкир и его моложавая коллега.

Дверь спальни приоткрылась — сначала узенькая щёлка, будто там решали, безопасно ли вообще выходить. А потом “карьеристка банковского сектора” выскользнула наружу. Не вышла, а именно выскользнула, как тёплое мыло из мокрых рук. Не поднимая взгляда, она рванула к выходу из квартиры.

Когда за ней захлопнулась дверь, на кухню зашёл мой дражайший супруг.

— Что же она не попрощалась? — спросила я. — Как-то невежливо. А я ведь даже чаю не предложила.

Ковалёв стоял, красный как варёный рак. Лысина блестела от пота. Он нерешительно кашлянул. Потёр переносицу. Попытался улыбнуться — получилась судорога.

— Лара… давай поговорим спокойно…

— Так я вроде и не кричу.

Он оглядел меня ещё раз и только сейчас заметил, что я вся перемотана бинтами как мумия.

— Ларочка… А что с тобой случилось? Я же просил тебя сегодня пешком не ходить!

А я подумала про себя, что, если бы не сегодняшнее падение, я так и ходила бы в дураках. Вернее, в дурах. Задевая рогами потолок…

Пока я раздумывала над этим, Ковалёв сел напротив меня. Сцепил пальцы, положил руки на стол, несколько раз медленно втянул и выдохнул воздух — и посмотрел на меня.

И это был не тот взгляд, который я ожидала увидеть. Не виноватый. Не стыдливый. Не испуганный.

Нет. Он смотрел… восторженно?!

— Лариса… — начал он тихо. — Пожалуйста, выслушай меня.

Я смотрела на него из-под полуприкрытых век, ожидая услышать набор банальностей. Что-то вроде «я ошибся», «это не то, что ты подумала», «это было первый и последний раз». «Прости меня», в конце концов. Это не значит, что я бы его простила, однако я ожидала это услышать.

Но на этот раз он сильно удивил меня. И то, что он сказал дальше, было хуже любой банальности.

— Я… Я, кажется, влюбился.

Он выпалил эту фразу и сразу же продолжил, торопясь, чтобы я не успела вставить ни слова:

— Понимаю, как это звучит. Да, я взрослый мужчина, но… Это случилось. Понимаешь? Влюбился как подросток. Глупо. Смешно. Но это… по-настоящему.

Каждое его слово вонзалось в меня, как нож.

Он говорил о любви, но не ко мне, своей законной жене, а к ней. К той вертихвостке, что только что ускакала из коридора.

Он говорил тихо, взволнованно, с каким-то нежным дрожанием в голосе. Такого я не слышала за последние… двадцать девять лет.

— Лара… я не хотел, чтобы так вышло, — он нервно сжал руки. — Я долго думал, что это просто… увлечение. Ошибка. Но это не ошибка. Это… чувство. Настоящее. Такое, знаешь… ты, наверное, смеяться будешь… но я иду на работу и улыбаюсь. Я ложусь спать и думаю о ней. Я… счастлив. Как дурак. Как подросток.

Я повернула голову, чтобы он не увидел, как у меня дрогнули губы.

А он продолжал говорить, не замечая, как меня корёжит:

— Я знаю, что виноват. Знаю. Но… я хочу быть с ней. Я правда хочу этого. Это не интрижка, не что-то мимолётное. Это любовь.

И тут он сделал самое ужасное, что только мог. Он посмотрел на меня с… жалостью. С осторожной теплотой, будто всё ещё боялся меня ранить… Хотя ранил меня уже на уровне ампутации.

— Прости, Лара.

Эти два слова меня просто добили.

А он смотрел на меня смущённо и радостно, как будто внутри у него включили яркий, праздничный свет.