Развод в 50. Пепел моих надежд

Глава 4.

«Человеку нужны друзья не для того,

чтобы разделить радость, а чтобы вынести беду»

Демокрит

Татьяна

Выдыхаю. Слишком резко хлопнула дверью. Даже не потому, что зла на этого козла. Просто внутри такое напряжение, что пальцы дрожат.

Выхожу на крыльцо и на секунду замираю. На дворе сентябрь. Ветер шуршит листвой под ногами, грызёт холодом кожу сквозь плащ. Я кутаюсь, запахиваю полы, прижимаю воротник к подбородку.

Пальцы замерзают, но перчатки остались дома. Там. В квартире, которая больше мне не принадлежит, как выяснилось.

Улица пуста, быстро стемнело. Фонари бросают на землю серо-оранжевые пятна, и в этой мутной осенней дымке я чувствую себя потерянной.

Прямо посреди жизни. Как будто вылетела из неё, как пассажир из машины при лобовом столкновении. И теперь стою, раненая, у обочины, не зная, куда идти.

И, правда, куда мне податься? У нас с Родионом нет дачи. Бросить всё и отправиться к сыну, в Германию? Глупо. Да и не уедешь так быстро. Нужна виза, приглашение... В гостиницу? Смешно.

Я достаю телефон, пальцы быстро находят первый номер в списке контактов. Алёна. Алёна Константинова.

Мы вместе жили в студенческой общаге, она распределилась с нами в город Н. Первые годы работали в одной школе, потом она перешла в детскую. Комнату милиции.

Знает меня как облупленную. Если кто и не станет сюсюкать, а скажет всё как есть, то это она. Высокая, статная, волевая. Пока не встретила Родиона, я была за ней как за каменной стеной. Она и сейчас такая – «конь с яйцами», как говорит про неё мой муж.

Родиону наша дружба не нравится, но я не могу предать подругу. Алёна в моей жизни появилась ДО него – не ему и разлучать нас.

Звоню. Долго не отвечает. Наконец, берёт трубку.

– Танька? Ты чего так поздно? Случилось что? – тревожно спрашивает.

– Алён... – голос срывается, я отворачиваюсь от дороги. – Можно... можно я у тебя сегодня переночую?

– Конечно, приезжай, у подъезда встречу. Где ты сейчас?

– Ушла от Родиона, – реву уже не стесняясь.

– Так, – голос подруги становится резче. – Давай, не кисни. Вызывай такси, я ставлю чайник.

Вызываю машину по номеру. Приложений у нас нет, как в больших городах. Есть несколько фирм, предоставляющих услуги перевозки пассажиров.

Машина приезжает быстро, минут через пять. А я так и не могу успокоиться – реву и реву. Как девчонка, честное слово, а ведь мне сегодня исполнилось пятьдесят...

Подарил муж подарок на юбилей! Спасибо!

Стыдно, горько. Двадцать семь лет вместе, а я так и не знала, с каком гнилым человеком жила.

Алёна стоит у подъезда и курит. Она в тёмно-синей куртке, спортивных штанах и футболке с какой-то выцветшей надписью. Тепло обнимает, долго держит, пока я снова не начинаю плакать.

– Вот дурочка. Ну чего убиваться-то? Было бы по кому…

Мы поднимаемся на второй этаж пятиэтажки.

– Проходи, разувайся. У меня тапки мужские, но не пугайся – это просто для гостей, – она пытается шутить. – Чай заварила с мятой и ромашкой? Или сразу что покрепче чего налить?

– Мне бы просто... просто воды, – шепчу. После ссоры с Зотовым голос сел, связки – моё слабое место, как у многих учителей со стажем. Дети знают об этом и стараются не шуметь на уроках. И, кстати, когда им приходится вслушиваться в речь, если учитель говорит тихо и спокойно, они лучше усваивают материал.

– Скажешь тоже – воды, – хмыкает Алёна. – Ты сегодня именинница! У меня эклеры к чаю есть – лучшие бабские антидепрессанты. Тань, ты утром такая весёлая по телефону была, а сейчас смотреть на тебя больно. Что этот козёл учудил?

Сажусь за кухонный стол. Знакомая клетчатая скатерть, занавески с подсолнухами. Чисто, уютно. Начинаю свободней дышать.

– Рассказывай!

Подруга достаёт из холодильника коробку с пирожными, наливает чай в две большие кружки, садится напротив, пристально смотрит.

Я рассказываю. Почти всё. Как вернулась с собрания. Как Родион накрыл на стол. Как сделал вид, что у нас «праздник».

И как я спросила. Спросила в лоб. Без экивоков. И как он не отрицал. И как смеялся, и говорил про «низкую рождаемость».

Алёна молчит. Слушает. Только сжимает руки в замок.

– Значит, ты только сегодня узнала, – спрашивает или утверждает. Непонятно.

– Да. Коллеги донесли. Знали все, только я не знала. Потому что любила. Так стыдно – столько лет была слепая и глупая, как курица.

– Ты ему доверяла, – поправляет Алёна. – В этом нет ничего постыдного.

– Но я ведь чувствовала... Где-то в глубине души. Просто... гнала от себя эти мысли. Он же... Родион... он такой... Сильный. Уверенный. Я всегда на него смотрела и думала, как мне в жизни повезло встретить такого мужчину. Сама себе завидовала.

– Извини, подруга, но он говно, а не мужчина, и я давно это знала. Типичный альфа, который верит, что ему всё можно. Насмотрелась на таких у себя на работе. А ты у него домработница. И в школе тоже работница. Пашешь на него и день, и ночь, и на всех фронтах. Хорошо устроился, потаскун!

Подруга негодует, пыхтит, а я ведь даже никогда не думала в этом ключе о своей роли в жизни Родиона.

– Я не знаю, как мне дальше жить. Алён, я, кажется, всё потеряла...

– Ты ничего не потеряла, Тань. Ты, наоборот, освободилась. Просто пока не поняла этого. Поверь мне, я через это дважды прошла. Одного за пьянку выгнала, второго за измену. И ничего, не умерла. Дочь вырастила, сейчас внучку нянчу, когда в гости привозят. И знаешь... бывает одиноко. Но мне хотя бы не мерзко от самой себя.

Она доливает мне горячего чая в кружку, потом достаёт из шкафа коробку с шоколадом. Похоже, у кого-то временами депрессия, раз столько «женских антидепрессантов» в доме.

– Можешь жить у меня, сколько захочешь. Комната Ники свободна, никто тебя не выгонит, – делает паузу. – Только ты сама-то что решила? Точно на развод подаёшь?