Развод в 50. Пепел моих надежд

Глава 6.

«Свобода начинается там, где кончается страх»

Бенджамин Франклин

Татьяна

Ближе к полудню звонит телефон, неизвестный номер. Поднимаю трубку, внутренне напрягаясь. Ничего хорошего в ближайшее время от жизни не жду.

– Татьяна Александровна? Это из РОНО. Подойдите сегодня к трём часам, с вами хочет поговорить Илья Анатольевич Потапенко, начальник отдела образования. Лично, – секретарь делает акцент на последнем слове.

Растерянно молчу пару секунд.

– А по какому вопросу?

– Мне не сказали, но просили не откладывать. Это важно.

Вежливо прощаюсь и отключаюсь. Смотрю в окно. Небо какое-то пасмурное, низкое, как потолок в коммунальной кухне.

Что ж, вот и пошёл административный прессинг. Родион не стал долго ждать. У него всегда так было: для достижения цели все средства хороши. Он не умеет проигрывать.

Я приезжаю в управление вовремя, поднимаюсь на второй этаж. На месте секретаря никого. На столике для посетителей аккуратно разложены бланки, ручки, брошюры «О правах и обязанностях педагога». Открывается дверь кабинета, и Потапенко меня встречает лично. Скажите, какая честь?..

Илья Анатольевич невысокий, с залысинами, губы почти бесцветные, пальцы в заусенцах и с обгрызенными ногтями. На лице какая-то натянутая улыбка.

– Татьяна Александровна, проходите, присаживайтесь. Чай, кофе? – пытается быть галантным и расположить к себе.

– Нет, спасибо, – быстро отказываюсь. Не планирую долго беседовать, поэтому и чаепитие разводить не вижу смысла.

Он устраивается за своим столом, вытирает лысину салфеткой, потом нервно мнёт её в руках и начинает:

– Мы тут всей администрацией крайне обеспокоены вашей... ситуацией. Татьяна Александровна, вы опытный педагог, любимая учениками учительница, лицо гимназии. А теперь вдруг бросаете детей в самом начале их школьного пути. Подводите весь коллектив. Ставите, между прочим, пятно на репутации мужа.

– Бывшего, – спокойно уточняю. – И пятно на своей репутации Родион Григорьевич поставил сам. Когда подсунул в мой класс своего внебрачного сына.

Лицо Потапенко покрывается густыми пурпурными пятнами. Лысина лоснится от новых капель выступившего пота.

Начальник РОНО снова берёт салфетку, повторяет ритуал с вытиранием лысины и смотрит на меня с укором. Похоже, я расстроила человека, не ожидал встретить сопротивление с моей стороны.

Толстые пальцы мужчины подрагивают. Он жуёт губами, как будто слова прилипли к нёбу.

– Я не знал, – выдавливает неохотно. – Ситуация, конечно, неожиданная. Но всё равно. Это не отменяет того, что страдают дети. И непростые дети, как вы понимаете! У нас же учебный процесс! Отучите хотя бы первую четверть. За это время подберём замену. А потом – пожалуйста, идите хоть на все четыре стороны.

– Я не могу работать в этом коллективе, – говорю твёрдо. – И с этими детьми тоже.

– Татьяна Александровна, – Илья Анатольевич меняется в лице. Голос становится жёстче. – Мы не можем вас отпустить. Не в середине учебного процесса! Где ваша гражданская сознательность? Профессионализм? Педагогическая чуткость? Любовь к детям, в конце концов?

Потапенко напирает, подаётся вперёд, изображая физическое давление. Мне не нравится ни этот разговор, ни отношение ко мне как к пешке в чужой игре, ни запах туалетной воды мужчины, приторно-сладковатый, как у женщины.

– Наверное, всё это испарилось, – смотрю ему прямо в глаза. – Вместе с любовью к мужу и верой в то, что мы, педагоги, сеем разумное, доброе, вечное. Жизнь продемонстрировала мне другое.

В кабинете становится тихо. Потапенко мнёт салфетку в комок. Глядит в стол. Понимает, что я не сдамся.

Встаю со стула и заканчиваю нашу беседу:

– Спасибо за разговор, но делайте что хотите. В гимназию я не вернусь.

Выходя, замечаю, что секретаря всё ещё нет. У столика для посетителей лежат чистые листы. Беру один, беру ручку. Присаживаюсь на диванчик и пишу второе заявление на увольнение по собственному желанию уже на имя начальника РОНО. Неизвестно, что Зотов сделал с первым. Мог и порвать на мелкие кусочки в приступе ярости.

Кладу исписанный лист на край стола секретаря, и собираюсь уходить. Но вдруг из-под приоткрытой двери кабинета слышу разговор.

Потапенко звонит моему мужу:

– Родион Григорьевич, дорогой, я сделал всё, что мог, но твоя жена настаивает на увольнении. Да, категорически. Подключи коллег, родительский комитет, твоих спонсоров. Дави на неё как хочешь. Но если не получится уговорить её вернуться, придётся отпустить.

Пауза. Родион что-то говорит в ответ. А потом я снова слышу голос начальника РОНО, полный тревоги:

– И смотри не перегни палку. Если о твоих похождениях узнают наверху... вылетишь с волчьим билетом. И меня заодно выкинут. Мне бы этого очень не хотелось. Сам понимаешь…

Делаю шаг назад. Сердце в груди стучит глухо, мышцы каменеют, на лице появляется маска холодного спокойствия.

Если Зотов начнёт воплощать свои угрозы в жизнь, я не побоюсь позора и обнародую эту историю.

Мне ведь уже нечего терять…

К автобусной остановке я иду медленно, втянув голову в плечи. Сентябрь полон сырости и раздражения. Ветер резкий, в лицо бьёт листвой, как будто природа тоже недовольна моей попыткой освободиться.

Дорога до дома Алёны занимает чуть больше получаса. Маршрутка набита, пахнет потом, мокрыми куртками, чужими судьбами. Меня мотает по салону, как щепку, но я этого почти не замечаю. Голова полна неприятных образов: кабинет Потапенко, его вялые пальцы, красные пятна на лице, прилипшие к губам слова.

И телефонный разговор, где он сказал Родиону: «Я сделал всё, что мог...»

Поднимаюсь к Алёне. Ключ у меня есть, она дала мне запасной.

Квартира пустая, но тёплая. Пахнет кондиционером для белья и кошачьим кормом: у Алёны сейчас на передержке два кота из приюта.

Снимаю туфли, переодеваюсь в домашние трикотажные штаны, которые Алёна выдала мне вчера. Готовлю ужин. По дороге зашла в магазин и купила куриное филе. Сделаю отбивные, а ещё нажарю картошки, как любит подруга со студенческих времён. Говорит, что ни у кого не получается такая вкусная, как у меня.