Развод в 50. Пепел моих надежд

Глава 12.

«Кто воздвигает свой трон на лжи, тот строит его на песке»

Августин Блаженный

Зотов

Казалось бы, ничто не предвещало катастрофы в это солнечное сентябрьское утро. Чёрный кофе без сахара, строгий тёмно-синий костюм, светлый галстук. Зеркальный узел, белоснежная сорочка. Всё на месте, всё под контролем.

Взял за правило кормить Вадима по утрам хотя бы творогом. Хотя бы бутерброд ребёнку делать, чтобы он ехал в школу не голодный.

Инга, глотнув кофе, убегает раньше нас. Да мне уже понятно, что мать из неё никакая…

Во дворе школы убирает опавшие листья дворник, в фойе копошится уборщица. Дежурные учителя беседуют и наблюдают за тем, как ученики принимают одежду в раздевалке.

Я замечаю: не смотрят в глаза. Отворачиваются. Кивают холодно, будто меня не знают.

Первый тревожный звонок внутри в коридоре, когда веду Вадима в класс: Истомина, завуч по внеурочной работе, буквально вжимается в стену, когда я прохожу. Прячется за газетой. Газета в школе, в 2025-м!

Странно…

Захожу в вестибюль второго этажа – та же картина. Шепотки, неестественные паузы. Учитель химии Сушко делает вид, что смотрит в окно. Прямо в голый, без листьев, куст.

– Доброе утро, – говорю.

– А, да, доброе… – срывается в сторону.

Оставляю Вадима в кабинете первого класса, двигаюсь по коридору дальше. Каждый шаг словно в вакууме.

Школа, которой я управлял железной рукой десять лет, вдруг стала жевать тишину. Словно замерла.

Что-то случилось, и я не в курсе. Что-то произошло.

Со мной.

Кабинет директора закрыт. Ключ поворачивается в замке привычно, но телефон внутри уже трезвонит, хотя нет девяти часов.

Скидываю пальто, бросаю на кресло, поднимаю трубку:

– Зотов. Слушаю.

– Ты совсем рехнулся?! – визг на том конце провода рвёт барабанную перепонку. Потапенко негодует.

– Доброе утро и тебе, Илья Анатольевич.

– Зотов, ты меня закопал. Просто посадил на мину!

Поднимаю в недоумении бровь. Потапенко никогда не звонит с утра, только если случился пожар или внеочередная проверка.

Или если горит его собственное кресло.

– Что случилось?

– А ты не видел?! Забыл, как в интернет заходить? Или в шалаше живёшь, мудила? Интервью! Твоей жены! И этой… Верховцевой! Вчера вечером выложили в сеть, а теперь оно уже в наших региональных новостях торчит и мозолит глаза, в том числе и министерству образования!

Молчу. Уже догадываюсь, о чём он.

– Что за интервью?

– Про тебя, кретин! Про тебя, про то, как ты, образцовый директор, завёл сына от студентки! Как уволил англичанку за то, что рот открыла. Как свою жену вынудил уволиться из школы и не даёшь ей устроиться на другую работу!

Я встаю из-за стола. Не могу сидеть, внутри растекается раскалённая лава.

Говорю тихо:

– Илья Анатольевич…

– Не сейчас! Потом будешь каяться и клясться! Сейчас слушай! В РОНО уже позвонили из Москвы. С телеканала. Просили прокомментировать ситуацию. Я сказал, что не в курсе происходящего, обещал разобраться.

– Ну и?.. – сухо интересуюсь, уже предчувствуя ответ.

– А потом позвонили из министерства. Велели: «Уволить. Немедленно. За аморальное поведение. Без разбирательства».

Я сжимаю кулак.

– Это не решение. Это их бабская истерика.

– Это указание.

Он замолкает, нервно дышит в трубку, потом начинает уговаривать:

– Пиши по собственному. До завтрашнего утра. Так хоть сможешь в другом месте устроиться на руководящую должность. Понимаешь?

– Да.

– И пожалуйста, заткни свою жену. Умоляю. Если я из-за твоего разгулявшегося члена потеряю кресло – я тебя похороню. Своими руками. Обещаю.

Потапенко отключается, и в телефоне раздаются короткие гудки.

Я опускаю трубку. Стою минуту, две, смотрю в окно. Дворник всё так же, размеренно махая метлой, собирает упавшие листья. За забором школы бегает чья-то собака с ошейником. Словно ничего не происходит. Как будто мир не трещит по швам.

Примеряю к себе это позорное клеймо: «Уволен».

Без суда. Без комиссии. Без объяснений.

Потому что моя мягкая, спокойная, покорная Татьяна вдруг превратилась в склочную бабу. Устроила шоу на всю страну.

Без стервы Константиновой здесь не обошлось. Сто процентов.

Вспоминаю, как Татьяна сидела за этим же столом и заполняла классный журнал. С прямой спиной, в своей любимой голубой блузке с пуговицами под горло. Вглядывалась в список первоклашек.

А теперь рассказывает, какой я дерьмовый муж и отвратительный педагог на фоне нашей семейной фотографии.

С…а!

Нет, не Потапенко, не министерство и даже не Верховцева с её ядовитым языком.

Она.

Она знала, как ударить. Где тонко и больно. Ударила по всему, что я построил.

Сажусь за стол, руки дрожат, сжимаю пальцы в кулаки. Медленно, чтобы не выдать ярость.

Что дальше?

Увольнение не конец. Меня знают и уважают. Пока. Но если репутация рассыплется прахом, если имя станет нарицательным…

Надо действовать. Быстро, продуманно, без эмоций.

Если они думают, что Родион Зотов – просто имя в списке уволенных… они плохо меня знают.

Я – не тонущий. Я тот, кто гребёт даже по асфальту.

Но Таня…

Ты у меня ещё поплатишься за это, дорогая.

Хотела вызвать бурю?

Хорошо.

Посмотрим, сколько ты продержишься в ней – без крыши, без школы, без моей защиты.

И ведь ты думала, что победила.

А я только начинаю эту войну…

Коридоры школы глухи к моему гневу. Они притихли, будто в ожидании развязки, как перед экзаменом, когда знаешь – списать не выйдет.

Учителя шарахаются по углам, двери кабинетов прикрыты, кто-то прячется за проектором, кто-то зарывается в тетради, словно это броня.