Развод в 50. Пепел моих надежд

Глава 13.

«Толпа всегда жаждет чужих тайн, чтобы забыть о собственных»

Сенека

Татьяна

Я выхожу в аптеку за каплями для глаз, и тут же ловлю на себе взгляды. Скользящие, цепкие.

Кто-то делает вид, что не замечает меня. Кто-то, наоборот, специально поднимает глаза и прищуривается, словно сверяет: это ли та самая, что рассказала всему городу про своего мужа-директора?

Прошло два дня после интервью, а я всё ещё не могу привыкнуть к вниманию. Я не знаменитость. Я не искала славы. Я просто хотела, чтобы правда вышла наружу.

Хотела защитить себя. Вернуть себе лицо. Но в итоге потеряла всё.

На кассе в продуктовом магазине женщина с простуженным голосом пробивает мои покупки и вдруг, будто между делом, кидает:

– Ну и козёл ваш муж! Гнать таких из школы надо! А вы молодец, не побоялись рассказать правду.

Судорожно киваю, не зная, куда деть руки. Хочу поскорее закончить этот диалог. Но кассирша не останавливается. Наклоняется ближе, понижает голос до шёпота, будто мы с ней заговорщики:

– А он, говорят, с любовницей сошёлся? Или один теперь живёт?

Сердце обрывается. Грудь вспыхивает болью, как от удара ножом. Я вздрагиваю и шарахаюсь в сторону, будто передо мной чума, зараза. Быстро убираю карточку в карман и почти бегу из магазина.

Господи, я стала героиней сплетен!

Обсуждают мою личную жизнь, мою боль, моё разрушенное доверие, как эпизод какого-то дешёвого сериала. Санта-Барбара по-нашему. Все хотят знать: с кем, когда, как я узнала, что сказала, где жила после. Как будто это делает их будни ярче, а меня менее живой.

Я возвращаюсь домой, и первым делом щёлкаю замком.

Закрываюсь. Прячу себя от людей, от мира, от сочувствия, от насмешек.

От слов: «Сама виновата» и «Все мужики гуляют. Подумаешь, трагедия…»

На курсы больше не хожу, сказалась больной.

Я и правда чувствую себя полностью разбитой. И телом, и душой.

Эта слава… липкая. Она ложится на кожу, как грязь, которую не отмыть.

Я не справляюсь. Я не такая сильная, как казалась. Не такая бойкая, как выгляжу на камеру. Я просто женщина, которую предали. Я просто хотела, чтобы меня услышали. А теперь с утра до вечера реву в подушку и ругаю себя за глупость и самонадеянность.

Телефон молчит, потому что я его отключила. Сбросила все звонки, удалила половину контактов. Но теперь они пишут.

«Татьяна Александровна, здравствуйте! Вас беспокоит редактор шоу «Семейные драмы». Мы хотим пригласить вас в Москву. Поверьте, гонорар вас приятно удивит…»

Гонорар?! Вы что, с ума сошли? Я не продаю свою боль! Не раздаю интервью пачками. Не зарабатываю на измене мужа.

Отстаньте! Все! Просто оставьте меня в покое!

Я хотела очистить своё имя, а в итоге испачкала его ещё больше. Своими же руками.

Слышу звонок в дверь, а потом настойчивый стук. Замираю. Не хочу никого видеть. Ни соседей, ни курьеров, ни журналистов.

– Таня! – раздаётся за дверью голос Алёны. – Я знаю, что ты дома. Открой! Или я вызову спасателей, и они выломают дверь!

Я стою в коридоре, босая, в халате. Прислонилась к стене и не дышу.

Злюсь. Обидно. Она – одна из немногих, кто знала, к чему всё идёт. Константинова подталкивала, уговаривала: «Мы ещё покажем этому козлу! Пусть все узнают, какая ты сильная».

А я слабая…

Слабая, растерянная и пугливая.

– Алён, у меня всё в порядке. Я просто хочу побыть одна. Уходи, пожалуйста, – говорю тихо, сжав кулаки.

Пауза. Долгая. А потом её голос, но уже спокойный:

– Ладно, Тань. Я оставлю пакет с продуктами под дверью. Даю тебе неделю похандрить, а потом вытащу тебя на свет. Ты ничего плохого не сделала.

Она уходит, а я иду в спальню и ложусь на кровать. Смотрю в потолок. Пытаюсь сама себе сказать: «Ты не виновата». Но в голове только одно: «Ты не подумала о Денисе».

Сын. Он наверняка уже видел интервью. Слышал мои слова. Глупо было надеяться, что ему никто из знакомых не кинет ссылку.

Как он воспринял ситуацию? Что подумал? Ненавидит ли он меня теперь?..

Стою в ванной. Крем приятно холодит кожу рук, и я втираю его в сухие ладони медленно, с рассеянной сосредоточенностью.

День снова стёр границу с ночью, превратив время в мутную жижу без начала и конца. Иногда я просто хожу по квартире, останавливаясь у окна, смотрю на фонари и тени от деревьев. Они качаются в темноте, как будто дышат. Я тоже дышу, только слишком часто от внутренней тревоги, от бессилия, от злости, которую пытаюсь утихомирить сном.

Иногда мне удаётся уснуть днём, чтобы не слышать этот ужасный внутренний голос, который бубнит одно и то же: «Ты всё разрушила. Ты сама…»

Вдруг хлопает входная дверь.

Замираю, сердце подскакивает куда-то к горлу.

Тишина. Потом звук – пальто скользит по вешалке. Это Родион. Я узнаю его по походке, по дыханию, по тому, как он скидывает обувь. Странно, но я помню его до мельчайших жестов, как будто всё это прописано в подкорке.

Выхожу. Он уже в комнате. Стоит, как ни в чём не бывало, словно только вышел на минуту за хлебом, и всё эти дни врозь лишь вымысел моего больного воображения.

В руках у него наша старая семейная фотография. Та самая со стены, которая была в кадре.

– Зачем ты это сделала? – голос ровный, почти отрешённый, как у учителя на разборе контрольной.

Я пожимаю плечами. Говорю тихо, но в каждом слове усталость и отчаяние:

– Не знаю, Родион. Так получилось. Я была зла на тебя, не могла найти работу, негде было жить. Поэтому согласилась на интервью. А потом… уже поздно было отступать.

– Поздно? А с первым классом ты отступила быстро. Бросила детей в самом начале учебного года? – выплёвывает со злобой и презрением.

– Я не бросила. Я ушла, потому что не могла работать в сложившихся обстоятельствах. Тебе ли не знать?

Он медленно кладёт фотографию на стол, засовывает руки в карманы и отходит к окну. Завеса тишины падает между нами. Только дыхание мужа нарушает возникший вакуум. Тяжёлое, как перед бурей.