Развод в 50: Штопай Свои Брюки Сам!

Глава 1

Бархат — материал мстительный. Он не прощает ошибок, не терпит суеты и помнит каждое прикосновение утюга. Если у ткани есть душа, то у черного итальянского бархата она черная, бездонная и капризная, как у избалованной аристократки.

Я перевела дух, стараясь не моргать лишний раз. Глаза жгло, словно в них насыпали битого стекла. На часах, висящих над моим рабочим столом, стрелки безжалостно сходились к трем ночи. В квартире стояла та особенная, гулкая тишина, какая бывает только перед рассветом, когда даже холодильник на кухне перестает ворчать и замирает в ожидании нового дня.

В свете мощной диодной лампы игла в моих руках сверкнула серебряной искрой. Осталось совсем немного. Последние штрихи на лацкане.

— Ну, потерпи, милый, — прошептала я, обращаясь не к мужу, спящему в соседней комнате, а к пиджаку. — Сейчас мы сделаем тебе идеальную посадку.

Я шила этот смокинг две недели. Четырнадцать дней и ночей, украденных у сна, у отдыха, у собственной жизни. Вениамин хотел выглядеть не просто хорошо — он хотел выглядеть «монархом». Его слова. «Валя, там будут люди из министерства, инвесторы из столицы. Я должен войти в зал и сиять. Понимаешь? Сиять так, чтобы они сразу поняли, кто здесь хозяин положения».

Я понимала. Двадцать пять лет я только и делала, что понимала.

Пальцы левой руки ныли. Я посмотрела на подушечку указательного пальца: кожа там превратилась в решето, несмотря на наперсток. Лейкопластырь, наклеенный с вечера, уже пропитался сукровицей и мешал чувствовать ткань, поэтому я сорвала его час назад. Глупо. Непрофессионально. Но мне нужно было ощущать ворс, чтобы не примять его.

Стежок. Еще стежок. Нитка ложилась мягко, утопая в густой ткани, становясь невидимой. Это была моя магия. Магия портнихи, которая когда-то подавала надежды на международных конкурсах, а теперь стала тенью собственного мужа. «Серый кардинал стиля», как шутил Веня, когда у него было хорошее настроение.

Спина отозвалась тупой, тянущей болью в пояснице. Я разогнулась, слыша, как хрустят позвонки, и повесила готовый смокинг на манекен.

Он был совершенен.

Глубокий черный цвет поглощал свет лампы, атласные лацканы, наоборот, ловили блики, обещая переливаться под софитами банкетного зала. Линия плеч — жесткая, уверенная, корректирующая природную сутулость Вениамина, которую он приобрел за годы сидения в директорском кресле. Чуть зауженная талия — визуальный обман, скрывающий те лишние пять килограммов, которые он наел за последний год на бизнес-ланчах.

Я смотрела на свою работу и чувствовала странную смесь гордости и опустошения. Я создала оболочку. Броню. Фасад. Завтра мой муж наденет этот костюм, и никто не догадается, что его статность — это результат сложного кроя и бессонных ночей женщины, которая сейчас похожа на привидение.

В зеркале, прислоненном к стене, отразилась моя фигура. Растянутая домашняя футболка, седые корни, пробивающиеся сквозь краску (надо бы записаться к мастеру, да все денег жалко), и лицо... Лицо женщины, которая забыла, что она женщина.

— Ничего, — сказала я своему отражению, выключая лампу. Темнота мягко накрыла комнату. — Главное, чтобы он получил эту награду. «Человек года». Это ведь наша общая победа. Мой вклад.

Я на цыпочках прошла в спальню. Вениамин спал, раскинувшись на кровати, как морская звезда. Одеяло сбилось, обнажив ногу. Я привычным движением укрыла его, поправила подушку. Он даже не шелохнулся, только всхрапнул.

Его дыхание пахло мятным ополаскивателем. Он всегда заботился о свежести дыхания. О себе он вообще заботился истово.

Я легла на самый край, стараясь не скрипнуть пружинами. Закрыла глаза, надеясь провалиться в сон хотя бы на три часа, но перед внутренним взором все еще плясали черные ворсинки бархата.

***

Утро ворвалось в квартиру не запахом кофе, а суетой и нервозностью. Вениамин ненавидел опаздывать, но еще больше он ненавидел собираться без помощи.

— Валя! Где мои запонки? Те, с ониксом! — его голос доносился из ванной, перекрывая шум воды.

Я уже была на ногах. Голова гудела, будто набитая ватой, веки казались свинцовыми. Я достала запонки из бархатной шкатулки, положила их на комод, попутно смахивая невидимую пылинку с полированной поверхности.

— На месте, Веня. Справа от часов.

Он вышел из ванной, благоухая парфюмом — сложная композиция сандала и цитруса, которую я сама ему выбрала на прошлый день рождения. На его лице, гладко выбритом, сияющем свежестью после дорогих кремов, не было ни следа усталости. В свои пятьдесят два он выглядел на сорок пять. Подтянутый (спасибо утягивающему белью, которое я заставила его носить под костюмы), седовласый, импозантный.

Я протянула ему рубашку. Белоснежный египетский хлопок. Я отпаривала ее вчера, пока варился бульон.

Он молча продел руки в рукава, позволяя мне застегнуть мелкие пуговицы на манжетах. Я чувствовала тепло его кожи, видела пульсирующую жилку на запястье. Мне хотелось прижаться щекой к его руке, получить хоть каплю тепла в ответ.

— Ну? — поторопил он, дернув рукой. — Смокинг готов? Или мне идти в старом?

— Готов, — я метнулась в мастерскую и вынесла «Короля» на плечиках.

Вениамин критически оглядел вещь. Ни слова восторга. Ни улыбки. Он воспринял это так, словно смокинг материализовался из воздуха по щучьему велению.

Он надел пиджак. Подошел к большому зеркалу в прихожей.

Я затаила дыхание. Это был момент истины. Ткань легла идеально. Ни единого залома на спине. Рукав открывал манжету рубашки ровно на полтора сантиметра — золотой стандарт. Бархат делал его фигуру монументальной, глубокой, значительной. Он выглядел как голливудский актер на красной дорожке.

Веня повернулся боком, втянул живот, поправил бабочку.

— Ну, нормально, — бросил он, разглядывая свое отражение. — Хотя... Валь, посмотри сюда.

Сердце пропустило удар.
— Что? Где?

— Вот тут, под мышкой. Кажется, тянет. Ты уверена, что пройму правильно вырезала? Я же просил свободнее, чтобы я мог жестикулировать, когда буду произносить речь.