Развод в 50: Штопай Свои Брюки Сам!

Глава 2

Скрежет металла о металл в ночной тишине прозвучал как выстрел. Ключ не желал проворачиваться в замке. Я слышала, как с той стороны двери кто-то навалился на полотно плечом, тяжело дыша, затем тихо выругался, и снова попытался попасть жалом в скважину.

Я не шелохнулась. Мое тело словно окостенело, прирасло к табурету, став частью кухонного интерьера. Экран телефона на столе продолжал светиться холодным, мертвенным светом, выхватывая из темноты мои руки — бледные, с коротко остриженными ногтями, на которых не было ни лака, ни маникюра. Только следы от иглы.

Щелчок. Еще один. Дверь распахнулась, ударившись ограничителем о стену.

Вместе с потоком воздуха из подъезда в квартиру ворвался не мой муж. В квартиру ворвался Запах.

Он был плотным, осязаемым, агрессивным. Он затопил узкий коридор, переполз через порог кухни и ударил мне в ноздри, вызывая мгновенный спазм тошноты. Это был сложный, тошнотворный букет предательства.

Верхняя нота — дорогой коньяк, резкий, дубильный, свидетельствующий о том, что банкет удался на славу. Нота сердца — табачный дым, горький и въедливый, хотя Вениамин бросил курить пять лет назад по моему настоянию и клялся здоровьем матери, что сигарета больше никогда не коснется его губ. Но база... Базовой нотой шел приторный, липкий аромат ванили, мускуса и каких-то тропических фруктов. Дешевый, но громкий парфюм, который пытался казаться дорогим.

Запах чужой женщины. Запах Софии.

Он был настолько интенсивным, что казалось, будто она сама вошла следом за ним, невидимая, но вездесущая, и теперь стояла у меня за спиной, дыша мне в затылок своим сладким ядом.

— Валька! Ты спишь? — голос мужа был слишком громким, раскатистым. В нем звенела пьяная удаль.

В коридоре вспыхнул свет. Яркая диодная полоса, которую мы выбирали вместе, чтобы «расширить пространство», теперь безжалостно резала глаза, привыкшие к полумраку. Я сощурилась, но не отвернулась.

Вениамин ввалился в дверной проем кухни.

Таким я его не видела никогда. Или, может быть, просто не хотела видеть? Двадцать пять лет я смотрела на него через фильтр своей любви, через призму заботы, которая сглаживала морщины, оправдывала грубость усталостью, а эгоизм — амбициями. Но сейчас фильтр рухнул. Треснул, как перекаленное стекло.

Передо мной стоял не «Человек года». Передо мной стоял пожилой, рыхлый, нетрезвый мужчина.

Его лицо, обычно благородно-бледное, сейчас пошло красными пятнами — давление скакнуло, сосуды не справлялись с алкоголем. Глаза, мутные и влажные, блуждали по кухне, не в силах сфокусироваться. Рот расплылся в самодовольной, глупой улыбке, обнажая зубы, которые я заставляла его лечить в лучшей клинике города, экономя на себе.

— О, сидишь? — он хохотнул, опираясь рукой о косяк, чтобы сохранить равновесие. — А чего в темноте? Экономишь? Молодец, хвалю. Копейка рубль бережет!

Он сделал шаг вперед, и его качнуло. Идеальная укладка, над которой он корпел утром, рассыпалась: седые пряди прилипли к потному лбу. Галстук-бабочка съехал набок, придавая ему вид трагикомического клоуна, сбежавшего из цирка.

— Ты не представляешь, что там было! — он начал размахивать руками, и воздух снова всколыхнулся, принеся новую волну ванильной вони. — Фуррор! Просто фуррор! Когда назвали мою фамилию... «Афанасьев Вениамин Петрович»... Зал встал! Понимаешь? Савченко из министерства лично подошел, руку жал полминуты, не отпускал. Говорит: «Вот на таких, как вы, регион и держится!».

Он прошел к столу, вытянул стул — тот противно скрипнул по плитке — и тяжело плюхнулся на него, вытянув ноги.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, разрастается ледяная пустота. Раньше, видя его таким возбужденным, я бы уже грела чайник, подкладывала подушку под спину, расспрашивала бы о деталях, ловя каждое слово. Я бы жила его триумфом.

Сейчас я препарировала его взглядом.

Белая сорочка из египетского хлопка выбилась из брюк с одной стороны, образуя неряшливый пузырь. На животе, там, где пуговицы испытывали максимальное натяжение, ткань натянулась до предела — он явно переел на банкете, забыв про диету. Но самое страшное было не это.

Мой взгляд скользнул к воротнику.

Там, на крахмальной белизне стойки воротничка, с правой стороны, расплывалось рыжевато-бежевое пятно. Тональный крем.

Это был не случайный мазок. Чтобы оставить такой след, нужно было прижаться лицом к шее, тереться о ткань, виснуть на мужчине, забыв о приличиях. След был свежим, жирным. Он кричал громче любых слов. Он перечеркивал часы моей работы с отпаривателем, когда я выводила каждую складочку, чтобы воротник не натирал ему шею.

— А Савченко... он мужик серьезный, слов на ветер не бросает, — продолжал вещать Вениамин, не замечая моего молчания. — Намекнул, что в следующем году можно и на Москву замахнуться. Представляешь? Мы с тобой... хотя нет, я в Москву, а ты тут за квартирой присмотришь пока. Там темп другой, ты не выдержишь.

Он потянул узел бабочки, наконец-то срывая ее и небрежно бросая на стол, прямо рядом с моей рукой. Черный шелк упал мертвой птицей.

— Жарко тут у тебя. Духота, — пожаловался он, начиная расстегивать пиджак.

Я замерла. Внутри все сжалось в тугую пружину. «Только не это», — пронеслось в голове. «Пожалуйста, только не это».

Вениамин стянул с плеч смокинг. Тот самый бархатный смокинг, который я шила кровью. Он стянул его неаккуратно, выворачивая рукава, комкая плечевые накладки, которые я формировала вручную, чтобы они держали форму годами.

— Фух... Сбруя, а не костюм, — пробормотал он.

И швырнул его.

Просто швырнул, не глядя.

Черный бархат пролетел короткую дугу и приземлился на соседний табурет. Но не лег ровно. Тяжелая ткань сползла, рукав упал на пол, прямо в то место, где я днем просыпала немного муки и, видимо, плохо подмела. Бархатный ворс коснулся грязного пола. Пиджак лежал бесформенной кучей, похожий на сбитую на дороге собаку. Заломы на спинке, там, где ткань смялась при броске, казались мне рваными ранами.