Развод в 50: Штопай Свои Брюки Сам!

Глава 3 (Веня)

от лица Вени

Ванная комната встретила меня стерильной, звенящей белизной и запахом хлорки, смешанным с лавандой. Моя крепость. Единственное место в доме, где можно запереться на защелку и отгородиться от этого нелепого, визгливого бабского бунта, который Валентина устроила на кухне.

Я повернул фиксатор замка и выдохнул. В зеркале над раковиной отразился мужчина в самом расцвете сил. Да, лицо немного красное — давление, черт бы его побрал, да и шампанское на банкете лилось рекой, но в остальном... В остальном я был великолепен. Седина на висках, которую Валя называла «пеплом», на самом деле была серебром. Признаком зрелости, опыта, статуса.

«Человек года». Звучит? Звучит.

Я включил холодную воду. Шум струи успокаивал.

Что она там говорила? «Трахать секретарш входит в KPI»? Пошлость какая. Я поморщился, плеснув ледяной водой в лицо. Валя всегда была слишком прямолинейной, слишком приземленной. Ей не хватало полета, гибкости. В ее мире все делилось на черное и белое, на «своё» и «чужое». А мир большого бизнеса, мир, в который я сегодня вошел с парадного входа, состоит из полутонов.

Я расстегнул сорочку, дернув пуговицу. Ткань поддалась с трудом. Валя пришивала пуговицы так, словно готовила одежду для выхода в открытый космос, а не в офис.

Рубашка полетела на кафельный пол. Белая, хрустящая, теперь она казалась мне уликой. Я поднял ее, чтобы бросить в корзину для белья, и взгляд зацепился за воротник.

Рыжее пятно.

Я поднес ткань к глазам. Тональный крем. Жирный, плотный след.

— Черт, — выругался я сквозь зубы. — София, ну что за неаккуратность...

Раздражение кольнуло острой иглой. Не стыд перед женой, нет. Раздражение на Софию. Я же просил ее сто раз: «Софушка, аккуратнее, эта рубашка стоит двести евро». Но девчонка — ураган. Емоции через край. Полезла обниматься прямо в фойе, когда объявили перерыв. «Мой тигр, мой победитель!» — шептала она, тычась лицом мне в шею.

Конечно, это приятно. Какой мужик откажется, когда молодая, упругая самка смотрит на него, как на божество? Валя так не смотрела уже лет пятнадцать. У Вали взгляд был рентгеновским: она видела не «тигра», а повышенный холестерин, невымытую чашку и необходимость купить картошку.

Я сунул воротник под струю воды, пытаясь затереть пятно пальцем. Рыжая мазня только расплылась, впитавшись в волокна египетского хлопка глубже.

— Ай, к черту! — я с досадой швырнул мокрый ком в плетеную корзину.

Валя отстирает. У нее есть какие-то порошки, пятновыводители, отбеливатели. Она волшебница по части тряпок. Поворчит, конечно, но сделает. Куда она денется? Это ее работа — обеспечивать мне тыл, пока я завоевываю мир.

Я встал под душ, смывая с себя запах банкета, табака и женских духов. Вода смывала усталость, но не смывала обиду. Да, именно обиду. Я шел домой победителем. Я нес ей свою славу, как трофей. А она? Ткнула мне в нос телефоном и устроила сцену из-за безобидной фотографии.

Ну, положила София руку на лацкан. Ну, написала глупость про «создала образ». Это же метафора! Маркетинговый ход! Девочка пиарит меня, создает легенду успешного лидера, окруженного красотой. А Валя восприняла это буквально. «Я шила кровью...». Тьфу. Пафос на пустом месте.

Я вытерся пушистым полотенцем, которое пахло альпийскими лугами (еще одна заслуга Вали, которую я принимал как должное), и обмотал его вокруг бедер.

Голова трещала. Виски сдавливало обручем. Мне срочно нужен был аспирин и тот самый чай с лимоном.

Я вышел из ванной, ожидая увидеть на тумбочке у кровати дымящуюся чашку и таблетку на блюдце. Это был ритуал. Незыблемый, как смена времен года. Если Вениамину Петровичу плохо — Валентина подает лекарство.

В спальне было темно и тихо.

Я щелкнул выключателем ночника. Тумбочка была пуста. Ни чашки. Ни блюдца. Только пылинка, танцующая в свете лампы.

Я сел на край кровати, чувствуя, как пружины мягко принимают мое тело. Матрас ортопедический, дорогой. Я купил его с премии три года назад. Валя тогда ныла, что старый диван продавился. Я купил. Я вообще всё в этот дом купил. Стены, мебель, техника — всё на мои деньги.

А она смеет мне бойкоты устраивать?

Пять минут. Десять.

Тишина в квартире была не просто отсутствием звука. Она была демонстративной. Злой.

— Ну и где? — спросил я пустоту.

Жажда мучила немилосердно. Во рту пересохло, язык казался наждачной бумагой.

Я лег, уставившись в потолок. Перед глазами плыли круги.

Я вспомнил, как впервые привел Валю в эту квартиру. Тогда здесь были голые стены и бетонный пол. Я был молодым специалистом с амбициями, она — портнихой в ателье «Силуэт». Рыжая, худая, с вечно исколотыми пальцами. Что у нее было? Старая швейная машинка «Подольск» и комната в общежитии.

Я дал ей всё. Я дал ей статус. Я дал ей фамилию.

Афанасьева. Звучит гордо, весомо. До меня она была... как ее там? Петрова? Сидорова? Не помню. Какая-то безликая, серая фамилия. Став Афанасьевой, она вошла в круг приличных людей. Она стала женой чиновника, пусть тогда еще мелкого.

И чем она отплатила?

Сначала была хорошей женой. Старалась. Рубашки, борщи, уют. Я ценил. Правда, ценил. Но потом... Потом она начала растворяться в быту. Она перестала быть женщиной и стала функцией.

Я повернулся на бок, скрипнув зубами от головной боли.

София другая. София — это фейерверк. Когда я захожу в офис, она вскакивает, глаза горят: «Вениамин Петрович, вы сегодня просто космос!». Она замечает мой новый галстук. Она смеется над моими шутками, даже если слышала их трижды. С ней я чувствую себя мужчиной, самцом, альфой.

А Валя? «Веня, ты забыл выпить статины». «Веня, не ешь жареное, печень». Тьфу. Скука смертная. Она стала похожа на старый, удобный халат. В нем тепло, но выйти в нем в люди — стыдно.

И вот этот «халат» вдруг решил, что имеет право голоса.

Я ждал еще минут пять. Злость закипала во мне медленно, как молоко на плите, пока не пошла пеной через край.