Развод в 50: Штопай Свои Брюки Сам!

Глава 4

Дверь спальни захлопнулась с глухим, окончательным звуком, отрезавшим меня от прошлой жизни. Щелчок язычка замка прозвучал как выстрел в висок.

Я осталась стоять посреди кухни, опираясь ладонями о холодную столешницу. Пальцы побелели от напряжения, но я этого не чувствовала. Все мое тело превратилось в один натянутый нерв, звенящий от унижения.

В ушах, перебивая гудение холодильника, все еще звучал его голос. Не пьяный, не истеричный, а тот самый, страшный — рассудительный, уверенный в своей правоте. Голос хозяина, отчитывающего нерадивую прислугу.

«Кому ты нужна в свои пятьдесят?»
«Пенсионерка со швейной машинкой».
«Мебель. Удобная, но мебель».

Слова падали в сознание тяжелыми камнями, поднимая со дна души муть, страх и какую-то древнюю, липкую тоску. Самое ужасное было не в том, что он это сказал. Самое ужасное было в том, что он в это верил. Для Вениамина я действительно была лишь функцией, износившимся механизмом, который начал давать сбои и требовал замены или капитального ремонта в виде жесткого ультиматума.

Мой взгляд упал на стол.

Там, на полированной поверхности «под мрамор» — поверхности, которую я натирала специальным воском, чтобы не было разводов, — расплывалась лужица. Веня наливал себе воду дрожащей рукой и пролил. Он видел это. Он не мог не видеть. Но он просто развернулся и ушел, даже не подумав взять тряпку.

Зачем? Ведь есть Валя. Валя вытрет. Валя всегда вытирала — пролитый чай, грязные следы в прихожей, его пьяные выходки, его неудачи на работе, его плохое настроение. Я была его пожизненной промокашкой.

Рука дернулась к губке, лежащей у раковины. Рефлекс, вбитый в подкорку четвертью века служения. «Надо убрать, испортится покрытие, вздуется кромка».

Я сжала губку. Влажная, пористая, она пахла лимонным моющим средством. Запах моего рабства.

— Нет, — произнесла я вслух.

Голос прозвучал хрипло, чужеродно в пустой кухне.

Я разжала пальцы. Губка шлепнулась обратно в раковину.

Пусть вздуется. Пусть этот чертов стол сгниет. Пусть весь этот дом, вылизанный моим языком до стерильного блеска, покроется плесенью. Я больше не буду подтирать за тобой, Афанасьев. Ни воду, ни совесть.

Я погасила свет. Темнота мгновенно проглотила кухню, спрятав и грязную чашку, и брошенную на столе бабочку, и ту самую лужу.

Ноги были ватными, словно я прошла марафон. Я двинулась по коридору, стараясь ступать бесшумно, хотя зачем? Даже если он проснется, что он сделает? Ударит? Нет, Веня не бьет. Он уничтожает словами, он бьет по самооценке, и синяки от этих ударов не замажешь тональным кремом.

Коридор казался бесконечным тоннелем. Стены, оклеенные дорогими итальянскими обоями (я выбирала их три месяца, искала оттенок «шампань», чтобы Вене было светло), теперь давили, сужались.

Я остановилась у порога нашей спальни. Дверь была приоткрыта — он никогда не закрывал ее плотно, боялся духоты.

Из темного проема доносились звуки. Ритмичный, с присвистом храп.

Раньше этот звук был для меня синонимом дома. Если Веня храпит — значит, он здесь, рядом, в безопасности. Я иногда толкала его в бок, шептала: «Перевернись», он мычал что-то сонное, обнимал меня тяжелой рукой, и я засыпала, чувствуя себя защищенной.

Теперь этот храп звучал как рычание сытого зверя, который пометил территорию и завалился спать на костях своей добычи. Добычей была я.

Я сделала шаг вперед и замерла.

Лунный свет падал из окна, расчерчивая двуспальную кровать на сектора. Вениамин лежал по диагонали. Он раскинул руки и ноги, захватив все пространство. Одеяло было сбито, одна нога свисала. Он спал глубоким, пьяным сном человека, у которого нет совести, а значит, нет и бессонницы.

Я посмотрела на пустой уголок подушки, где обычно лежала моя голова.

Если я сейчас лягу туда... Если я проскользну под одеяло, свернусь калачиком на тех тридцати сантиметрах, что он мне оставил... Это будет конец. Это будет подпись под его ультиматумом. «Согласна. Принято. Я — мебель. Я потерплю Софию, лишь бы ты меня кормил».

К горлу подступила тошнота. Физическое отвращение было таким сильным, что меня передернуло, что я едва устояла на ногах. Я зажала рот ладонью, чтобы не всхлипнуть в голос. Запах. Даже здесь, у порога, воздух был пропитан этой приторной ванилью, смешанной с перегаром. Казалось, что София лежит там, между нами, невидимая и липкая.

Нет. Я не лягу туда. Лучше на коврике в прихожей, лучше на голом полу, чем в эту оскверненную постель.

Я сделала глубокий вдох, задерживая дыхание, словно ныряльщик перед прыжком в грязную воду. Мне нужно было зайти. Не к кровати — к встроенному шкафу-купе. Там, на верхней полке, лежали гостевые подушки и плед.

Я скользнула в комнату тенью. Вор в собственном доме.

Половица у входа предательски скрипнула. Вениамин всхрапнул, сбился с ритма, чмокнул губами во сне и перевернулся на другой бок, спиной ко мне. Одеяло сползло, обнажив его волосатую ногу.

Я замерла, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. Если он сейчас проснется... Если увидит меня, крадущуюся за подушкой... Он снова начнет этот разговор. Снова будет унижать, давить своей железобетонной логикой, доказывать, что я — никто. А у меня не было сил на второй раунд. Я была пуста.

Я добралась до шкафа. Медленно, молясь всем богам фурнитуры, потянула раздвижную дверь. Ролики мягко зашуршали. Слава богу, мы не экономили на механизмах.

Я на ощупь нашла шершавый чехол с запасной подушкой. Схватила флисовый плед — первый попавшийся, кажется, в клетку, который мы брали на пикники.

Прижимая добычу к груди, я попятилась к выходу. Я смотрела на спину мужа. Широкую, мощную спину человека, который уверен, что завтра мир снова прогнется под него.

«Спи, Веня, — подумала я со злой горечью. — Набирайся сил. Они тебе понадобятся, когда ты поймешь, что "мебель" научилась ходить».

Я выскользнула в коридор и бесшумно прикрыла за собой дверь.