Развод в 50: Штопай Свои Брюки Сам!

Глава 7

Шум воды за стеной ванной комнаты напоминал водопад. Вениамин любил включать напор на полную мощность, словно надеялся, что сильная струя смоет не только мыльную пену, но и время, которого у него катастрофически не хватало.

Я стояла посреди мастерской и смотрела вниз.

У моих ног, на полу, где еще вчера лежали обрезки ниток и пыль, теперь покоилась его гордость. Серые брюки из итальянской шерсти Super 150s. Ткань, метр которой стоил как половина моей месячной продуктовой корзины, лежала бесформенной, жалкой кучей.

Он швырнул их.

Он не положил их на стол. Не передал мне в руки, глядя в глаза с мольбой. Он просто швырнул их в меня, как швыряют грязную тряпку в лицо уборщице, которая плохо вымыла пол. Брюки соскользнули по моей блузке и упали, но он даже не обернулся. Он побежал бриться, уверенный, что я, как верная собака, подберу, отряхну и сделаю «как было».

В его картине мира это было естественно. Я — функция. Я — сервис. Если у тостера заедает рычаг, по нему можно стукнуть. Если у жены есть гордость, об нее можно вытереть ноги, а потом потребовать, чтобы она эти ноги обула в чистые ботинки.

Я медленно наклонилась.

Пальцы коснулись прохладной, шелковистой шерсти. Ткань была великолепной. Я помнила день, когда мы её покупали. Это было два года назад, мы были в отпуске. Вениамин тогда ныл, что дорого, но я настояла. Я знала, что этот оттенок «графит с искрой» сделает его моложе на десять лет. Я знала, что эта фактура скроет начинающуюся дряблость бедер.

Я создавала его образ по кирпичику. Я была архитектором его фасада. И вот теперь этот фасад валялся у моих ног.

Я подняла брюки. Они были теплыми. Тепло его тела все еще жило в волокнах шерсти, и от этого мне стало физически неприятно. Словно я коснулась чужой, грязной кожи.

Я подошла к рабочему столу. Движения были механическими, плавными, отточенными годами практики.

Включила верхний свет. Яркая лампа залила столешницу белым, хирургическим сиянием.

Я разложила брюки. Расправила стрелки, которые он, конечно же, замял в спешке. Провела ладонью по штанине.

Вот она. Зацепка.

На правом бедре, чуть ниже линии кармана. Крошечная белая петелька вытянутой нити. Вокруг неё ткань чуть собралась гармошкой, нарушая идеальную гладкость полотна.

Для обычного человека это катастрофа. Для мастера — ерунда.

Мой взгляд скользнул к игольнице. Там, среди булавок, торчал специальный крючок для поднятия петель. Тончайший, с микроскопической бородкой.

Алгоритм действий пронесся в голове за долю секунды. Ввести крючок с изнанки. Подцепить петлю. Вытянуть наизнанку. Аккуратно расправить нити иголкой. Пшикнуть паром. Прижать деревянным утюжком, чтобы зафиксировать волокна.

Две минуты. Максимум три, если руки дрожат.

И всё. Следа не останется. Брюки будут новыми. Вениамин выйдет из ванной, наденет их, посмотрит в зеркало и самодовольно хмыкнет: «Ну вот, можешь же, когда хочешь».

А потом...

Потом он наденет голубую рубашку, сбрызнет шею тем самым парфюмом, который я ему дарила, сядет в такси и поедет в «Круассан & Кофе».

К ней.

К Софии.

Я представила эту картину так ярко, словно смотрела кино на большом экране.

Вот он входит в кофейню. Подтянутый (благодаря моему крою), элегантный (благодаря моему вкусу), ухоженный (благодаря моему труду). София сидит за столиком у окна, пьет латте на миндальном молоке. Она видит его и расплывается в улыбке.
— О, мой Король! Ты выглядишь потрясающе! Эти брюки так тебе идут!

И она, возможно, положит свою руку с красным маникюром ему на колено. На то самое место, где сейчас была зацепка. Она будет гладить эту дорогую шерсть, которую я выбирала, кроила, утюжила. Она будет присваивать себе результат моего мастерства.

А я?

Я останусь здесь. В этой пыльной мастерской, с чувством выполненного долга и оплеванной душой. Я буду ждать вечера, гадая, вернется он сытым и довольным или снова потребует обслуживания.

Если я сейчас уберу эту зацепку, я стану соучастницей. Я своими руками подготовлю мужа к свиданию с любовницей. Я стану той самой «терпилой», о которой пишут в женских романах, над которыми я раньше смеялась.

«Ну же, Валя, — шепнул голос разума, похожий на голос моей покойной мамы. — Смирись. Худой мир лучше доброй ссоры. Он же муж. Он кормилец. Ну, оступился мужик. Помоги ему, он оценит. Не сейчас, так потом».

Оценит?

Я вспомнила, как он швырнул брюки. «У тебя пять минут!».
Я вспомнила его слова: «Трахать секретарш — это KPI».
Я вспомнила «мясной удар» и его смех под телевизор.

Нет, мама. Он не оценит. Он решит, что сломал меня. Что я проглотила. Что об меня можно вытирать ноги и дальше, потому что «куда она денется».

Я смотрела на зацепку. Она казалась мне маленькой язвой на теле нашей жизни. Гнойником, который нужно вскрыть.

Я не буду это чинить.

Но и просто оставить как есть я не могла. Если я верну ему брюки с дыркой, он наденет другие. Он выкрутится. Он найдет старые джинсы, наплетет Софии про «неформальный стиль», и все сойдет ему с рук.

Мне нужно было нечто большее. Мне нужно было поставить точку. Жирную, необратимую точку.

Моя рука потянулась к инструментам.

Сначала пальцы дрогнули в сторону крючка. Привычка быть «хорошей девочкой» умирала тяжело, в конвульсиях.

Но потом взгляд упал на них.

Мои закройные ножницы.

Тяжелые, цельнометаллические, немецкие. Профессиональный инструмент, который стоил как крыло самолета. Я купила их десять лет назад с первой крупной премии. Они были продолжением моей руки. Острые, как бритва. Беспощадные.

Я взяла их.

Холодная сталь колец обожгла пальцы. Тяжесть инструмента была приятной, отрезвляющей. Она давала ощущение силы. Власть над материей.

Я посмотрела на брюки.

Вениамин хотел, чтобы я решила проблему с его внешним видом? Хорошо. Я решу.

Я провела лезвиями по воздуху.
Чик-чик.
Звук был хищным, сухим.