Развод в 50: Штопай Свои Брюки Сам!

Глава 10

Черные полиэтиленовые мешки имеют свойство шуршать особенно зловещей похоронной музыкой, когда ты упаковываешь в них свою жизнь.

Я стояла посреди спальни, держа в руках рулон на сто двадцать литров. Обычно в такие мы с Вениамином собирали опавшую листву на даче. Теперь мне предстояло собрать в них опавшие листья моего брака.

На часах было десять утра. У меня оставалось четыре часа до приезда Людмилы. Четыре часа, чтобы стереть себя из этой квартиры, как пятно с белой скатерти.

Я рывком оторвала пакет от рулона. Пластик податливо растянулся.

Начала я с гардеробной. Это было самое трудное. Здесь, на вешалках, висела история моей трансформации из живой женщины в удобную функцию.

Вот оно — изумрудное платье в пол, которое Веня заставил меня купить для корпоратива пять лет назад. «Оно подчеркивает статус», — говорил он. Я ненавидела это платье. Жесткий корсет впивался в ребра, синтетическая подкладка не давала коже дышать. Я чувствовала себя в нем дорогой вазой.

Я сняла платье с плечиков. Ткань тяжело скользнула в руках. Взять? Зачем? Куда я пойду в нем на даче с удобствами во дворе?

Я вернула платье на место. Пусть висит. Пусть София носит, если влезет в мой сорок восьмой размер. Хотя нет, она же у нас «хрупкий цветок», утонет.

Я брала только то, что было моим. Настоящим.

Джинсы, в которых удобно ползать вокруг манекена. Свитера крупной вязки — теплые, уютные, скрывающие фигуру, но греющие душу. Хлопковые футболки.

Я открыла ящик с бельем.

Кружевные комплекты, которые я покупала, чтобы порадовать мужа (и которые кололись и натирали), остались лежать ровными стопочками. Я сгребла в мешок простые, гладкие бюстгальтеры и трусики из хлопка.

«Сексуальность оставим для музы, — подумала я зло. — Мне теперь нужна практичность».

Мешок наполнялся быстро. Одежда, обувь (только удобная, никаких шпилек), косметика.

Я добралась до нижней полки, где хранились альбомы.

Сердце кольнуло. Свадебный альбом в бархатной обложке. Мы там такие молодые, глупые. Я в платье, которое сшила сама за две ночи. Веня — худой, с горящими глазами, еще без этого сального налета самодовольства.

Рука потянулась забрать его. Это же память.

Но я отдернула ладонь. Память? О чем? О том, как я двадцать пять лет строила замок на песке? Если я заберу этот альбом, я утащу с собой призрак. Я буду открывать его вечерами, плакать и думать: «Где мы свернули не туда?».

Я не хотела знать. Я хотела выжить.

Я открыла другой альбом — старый, с картонными страницами. Там были фото моих родителей. Мое детство. Школа. Институт. Время, когда я была просто Валей Афанасьевой, талантливой девочкой с иголкой в руках.

Я вытащила этот альбом и положила в сумку. Это — моё. Это фундамент, который он не смог разрушить. А «нас» больше не существовало.

В прихожей росла гора черных мешков. Они выглядели как трупы надежд.

Теперь самое главное. Мастерская.

Я вошла туда, как хирург в операционную перед ампутацией. Здесь нельзя было давать волю эмоциям. Нужна была холодная логика и точность.

— Ну что, мои хорошие, — прошептала я, гладя прохладный корпус швейной машины Pfaff. — Потерпите. Будет трясти.

У меня не было заводских коробок. Вениамин заставил выбросить их три года назад во время генеральной уборки балкона. «Зачем хранить хлам, Валя? Гарантия кончилась».

Хлам. Теперь этот «хлам» был моим единственным спасением.

Я пошла в спальню и, не дрогнув, стянула с кровати дорогое сатиновое белье. Простыня, пододеяльник, наволочки. Потом открыла шкаф и достала еще два комплекта. Пледы. Махровые полотенца.

Я не крала их. Я использовала их как упаковочный материал.

Вернувшись в мастерскую, я начала пеленать свои машины.

Сначала Pfaff. Я обернула её в пушистое полотенце, потом в простыню, создавая мягкий кокон. Обмотала скотчем. Получился толстый, бесформенный сверток, похожий на спеленутого младенца-переростка.

— Ничего, ничего, — шептала я, затягивая скотч. — Главное, чтобы челночный механизм не пострадал. Главное, чтобы дисплей не треснул.

Следом пошел оверлок Juki. Он был полегче, но капризнее. Я зафиксировала нитепроводы малярным скотчем, подложила под лапку лоскут ткани, чтобы зубья транспортера не царапали металл. Замотала в плед.

Парогенератор. Доска. Коробки с нитками.

Я выгребала всё. Я открывала каждый ящичек органайзера, высыпая содержимое в пакеты. Пуговицы, кнопки, молнии, мелки, лекала из электрокартона.

Я проверяла каждый угол. Я ползала по полу с фонариком, выискивая закатившиеся булавки.

Он не получит ни одной моей иголки. Если у него оторвется пуговица, пусть идет в магазин и покупает швейный набор. Или пусть София клеит её на суперклей. Я не оставлю здесь ни грамма своего ремесла.

Остались манекены.

«Дэвид» и «Мэрилин». Мои безмолвные модели.

Упаковывать их было жутковато. Я завернула их в белые пододеяльники и обмотала скотчем. Теперь они стояли в углу, прислонившись к стене, и выглядели как две мумии, готовые к транспортировке в загробный мир. Или как жертвы маньяка, упакованные для вывоза в лес.

— Простите, ребята, — нервно усмехнулась я. — Вид у вас непрезентабельный, но так безопаснее.

Когда мастерская опустела, я почувствовала странный укол в сердце. Комната стала гулкой, чужой. Просто стены. Просто окно. Душа ушла отсюда вместе с гулом мотора и паром утюга.

Я вынесла последний пакет в коридор.

На часах было 12:30. У меня оставалось полтора часа.

Можно было сесть и посидеть. Отдохнуть. Выпить воды.

Но я не могла сидеть. Энергия разрушения бурлила во мне, требуя выхода.

Я посмотрела на квартиру.

Она была... жилой. Тут валялся чек на тумбочке. Там — след от кружки. На зеркале — пыль.

Вениамин сказал: «Собирай манатки и вали». Он ждал, что я убегу в слезах, оставив бардак, разгром, хаос. Он ждал, что я буду вести себя как жертва.