Развод в 50: Штопай Свои Брюки Сам!

Глава 11 (Веня)

от лица Вени

Ключ мягко вошел в замочную скважину. Я повернул его два раза, чувствуя приятное, тяжелое сопротивление механизма. Щелчок, еще один.

Этот звук был музыкой. Звуком моей полной, безоговорочной победы.

Я толкнул дверь плечом, пропуская вперед Софию. Она впорхнула в прихожую, цокая каблучками по плитке, вся такая воздушная, пахнущая «Chanel» и морозом. Моя награда. Мой трофей.

— Прошу, королева, — я сделал широкий жест рукой. — Добро пожаловать в твое новое царство.

Я ожидал, что нас встретит привычный запах дома — смесь кондиционера для белья, борща (или что там она готовила перед уходом?) и той едва уловимой теплой духоты, которая бывает в обжитых квартирах. Я ожидал увидеть приглушенный свет, возможно, даже аккуратно сложенные на тумбочке тапочки.

Но нас встретил холод.

Ледяной сквозняк ударил в лицо, заставив Софию зябко поежиться и втянуть голову в пушистый воротник шубки.

— Бр-р-р! — скривилась она. — Веня, у тебя тут морозильник? Ты что, окна не закрываешь?

А следом за холодом ударил запах.

Резкий, химический, бьющий в нос запах хлорки и какой-то медицинской стерильности. Так пахнет в операционной перед началом хирургического вмешательства, а не в уютной семейной квартире.

Я нахмурился, шаря рукой по стене в поисках выключателя.

Свет залил прихожую. Она была пуста. Абсолютно, звонко пуста. Исчезла вешалка с моими куртками (стоп, а где мои куртки?), исчез пуфик, на который я любил бросать сумку. Исчез дурацкий коврик с надписью «Welcome».

На тумбочке, сияющей полировкой так, что больно было смотреть, лежала одинокая связка ключей. Брелок в виде домика тускло блестел в свете лампы.

Сбежала.

Все-таки сбежала.

Внутри меня шевельнулось странное чувство. Смесь триумфа — я же говорил, что сломаю её! — и легкой, колючей тревоги. Я был уверен, что застану её сидящей на чемоданах, заплаканную, умоляющую дать ей еще один шанс. Я готовил речь. Я хотел проявить великодушие, позволив ей пожить на даче пару недель, пока она не найдет угол.

Но она просто испарилась, оставив после себя ключи и этот невыносимый запах «Доместоса».

— Фу, Веня! — София зажала нос наманикюренными пальчиками. — Чем тут воняет? Как в общественном туалете после уборки! Твоя бывшая что, решила напоследок отравить нас химикатами?

— Это запах чистоты, Софушка, — я попытался улыбнуться, закрывая входную дверь и отсекая нас от внешнего мира. — Видимо, она решила сдать пост по всем правилам. Надраила полы.

— Надраила? — София брезгливо посмотрела на идеально чистый пол, в котором отражались её сапоги. — Она что, больная на голову? Кто моет полы перед тем, как его выгоняют? Я бы на её месте тут все яйцами закидала.

Я помог ей снять шубу. Шуба была легкой, мех — нежным. Я повесил её в пустой шкаф-купе. Там было гулко. Мои пальто и куртки сиротливо жались в углу.

— Ну, пойдем, покажу тебе владения, — я обнял Софию за талию, чувствуя тепло её тела через тонкое кашемировое платье. — Теперь здесь всё будет по-нашему.

Мы прошли в гостиную.

Здесь тоже царила стерильность. Ни пылинки. Ни забытой газеты. Телевизор зиял черным провалом экрана. Шторы были раздвинуты, и в окна смотрела черная зимняя ночь.

София прошлась по комнате, цокая каблуками по ламинату. Она смотрела на стены так, словно видела на них плесень.

— М-да... — протянула она, проводя пальцем по спинке дивана. — Веня, без обид, но интерьерчик — «привет из двухтысячных». Эти обои в цветочек... Это что, винил? Какой кошмар.

— Это выбирала Валя, — быстро сказал я, открещиваясь от безвкусицы. — Я не вмешивался. Она любила все такое... мещанское.

— Сразу видно, — фыркнула София. — Пылесборники на окнах надо сжечь. И этот диван... Он же огромный и уродливый. Сюда просится что-то в стиле лофт, кожаное, стильное. И стены надо перекрасить. В серый или белый. Чтобы было воздуха больше.

— Конечно, котенок, — я притянул её к себе. — Сделаем ремонт. Все будет, как ты захочешь. Ты же у меня дизайнер в душе.

— Я дизайнер в жизни, — поправила она, чмокнув меня в щеку. — Ладно, показывай спальню. Надеюсь, там кровать не скрипит? А то я чутко сплю.

Мы пошли в спальню.

Здесь было еще холоднее. Окно было открыто на микропроветривание, и штора легонько колыхалась, как привидение.

Кровать была застелена покрывалом, натянутым так туго, что об него можно было порезаться. Армейская дисциплина.

София с разбегу плюхнулась на матрас, раскинув руки.

— Ой! — вскрикнула она. — Камень! Веня, на чем ты спал? Это же доски, а не матрас!

— Ортопедический, — буркнул я. — Спина, знаешь ли...

— Ну нет, — она сморщила носик. — На таком сексом заниматься — колени сотрешь. Надо менять. И белье... Фу, это что, бязь? Какая дешевка. Я люблю шелк или сатин-люкс.

Она встала и подошла к гардеробной. Распахнула дверцы.

— Ого, — свистнула она. — А тут эхо гуляет. Она что, вообще все вывезла?

Я подошел сзади, заглядывая через её плечо.

Полки, где раньше лежали стопки Валиных свитеров, футболок, джинсов, были девственно пусты. Она не оставила ничего. Даже старых треников для дачи. Даже выцветших полотенец.

Ни плечиков. Ни коробок с обувью.

Это кольнуло. Неприятно так, под ребро.

Обычно женщины, уходя, оставляют «якоря». Забытую косметичку. Любимую книгу. Зимние сапоги, которые «не влезли в чемодан». Они делают это, чтобы иметь повод вернуться через неделю, позвонить в дверь и сказать: «Ой, я только за вещами». А там — слово за слово, слезы, и вот она уже снова на кухне, жарит котлеты.

Валя не оставила якорей. Она обрубила канаты.

Это выглядело как... презрение. Словно она брезговала оставить здесь даже свой носовой платок.

— Жадная какая, — прокомментировала София, закрывая шкаф. — Даже вешалки сперла. Ну и ладно. Мне больше места будет. У меня шмоток — вагон, завтра перевезу.