Развод в 50: Штопай Свои Брюки Сам!

Глава 12

Дом Людмилы пах старой хвоей, остывшей золой и тем особенным, горьковатым духом заброшенности, который появляется у дач, когда хозяева наезжают в них лишь по выходным.

Я сидела на краю старого железного дивана с панцирной сеткой, не снимая пуховика. В помещении было едва ли теплее, чем на улице. Уехав два часа назад, Люда оставила мне охапку дров, запас технической воды в канистрах и ворох напутствий, которые пролетели мимо моего сознания.

— Валька, печку сильно не кочегарь, она с норовом, — говорила она, натягивая перчатки. — И не смей киснуть. Ты здесь хозяйка. Упырь твой до сюда не дотянется, у него навигатор на такие координаты не настроен.

Теперь, когда шум её старой «Газели» окончательно растаял в морозных сумерках, на меня обрушилась тишина. Она не была уютной. Она была гулкой, как пустой колодец, в который я только что упала.

Я посмотрела на свои руки. Они были грязными. Под ногтями — пыль от переезда, на ладонях — серые разводы. Мои «дети», мои машинки, стояли в углу веранды, замотанные в простыни и пледы, похожие на раненых солдат в полевом госпитале.

В углу под потолком отклеился кусок старых бумажных обоев. Он медленно шевелился от сквозняка, издавая противный шелест: ш-ш-ш... ш-ш-ш... Словно дом нашептывал мне: «Ну и куда ты пришла, Афанасьева? Что дальше?»

Я закрыла глаза, и слезы, которые я так старательно сдерживала при Люде, наконец прорвались. Они были горячими и едкими. Я плакала не о Вене. Я плакала о той Валe, которая двадцать пять лет выстраивала карточный домик, свято веря, что это крепость. Я плакала о своих исколотых пальцах, о бессонных ночах над его смокингами, о том, что в пятьдесят лет моим единственным имуществом стали две швейные головки и коробка с нитками.

— Господи, какая же я жалкая... — всхлипнула я, обхватив плечи руками.

Холод пробирался под пуховик. Нужно было встать, затопить печь, разобрать вещи, но я не могла пошевелиться. Казалось, если я сделаю хоть шаг, я просто рассыплюсь на куски, как пережженная ткань.

Я встала и подошла к зеркалу, висевшему в простенке между окнами. Амальгама по краям облупилась, покрылась черными пятнами «старости». В тусклом свете одинокой лампочки на меня смотрело чудовище.

Размазанная тушь превратила глаза в две грязные впадины. Волосы, которые я так тщательно уложила утром, висели сосульками. Но хуже всего было платье.

Мое «домашнее» платье. Серый трикотажный кокон, который я сшила себе три года назад. Веня называл его «уютным мешком». «Валя, ты в нем такая домашняя, такая... неопасная». Он любил это платье. Оно делало меня невидимой. Оно превращало женщину в мягкую подкладку для его жизни.

Сейчас, в этом зеркале, я видела ту самую «моль в обмороке». Существо без цвета, без возраста, без будущего. Женщину, которую можно выставить за дверь с мешком тряпок, и мир этого даже не заметит.

— Нет... — прошептала я, и мой голос сорвался на хрип. — Хватит.

Взгляд упал на один из моих узлов, который развязался при переноске. Из-под грубого пледа выглядывал край изумрудного шелка. Того самого отреза, который я берегла для своей несбывшейся серебряной свадьбы.

В этом сером, умирающем доме шелк казался чем-то инопланетным. Он сиял. Он горел холодным, ядовитым зеленым огнем, словно бросал мне вызов.

«Либо ты сгниешь здесь в своем сером мешке, — казалось, говорил он, — либо ты вспомнишь, чьи это руки».

Я сделала глубокий вдох. Воздух был морозным, он обжег легкие, прочищая мозги лучше любого нашатыря.

Я подошла к узлу. Рывком сорвала плед. Достала Pfaff. Она была холодной, тяжелой, родной. Поставила её на колченогий обеденный стол. Пальцы сами нашли шнур, воткнули в розетку. Лампочка над иглой вспыхнула, как маяк.

— Поработаем, девочка, — сказала я, и в моем голосе впервые за этот бесконечный день появилась сталь.

Я не стала искать чистую одежду. Я сделала то, что должен делать мастер, когда ткань безнадежно испорчена. Я начала пороть.

Я схватила ножницы. Резким, злым движением я начала распарывать свое серое платье прямо на себе. По швам. Вжик-вжик. Нитки трещали, освобождая мое тело от этого трикотажного плена. Боковые швы, рукава, горловина.

Через минуту я стояла перед мутным зеркалом в одном белье, а у моих ног лежали серые лохмотья того, что Вениамин называл моей «уютностью».

Я взяла изумрудный шелк. Он был тяжелым, текучим, как ртуть.

Я не стала рисовать мелом. У меня не было времени на лекала. Я работала методом макетирования — так, как учили старые мастера в институте, так, как шьют высокую моду. Наколка прямо на теле.

Я накинула шелк на плечо. Приколола булавкой к лямке бюстгальтера. Холодная ткань обожгла кожу, заставив меня выпрямиться.

Мои руки двигались сами собой. Я закладывала складки, формируя драпировку на груди. Перекидывала полотно через спину. Шелк ложился идеально — по косой, обнимая мои бедра, подчеркивая талию, о существовании которой я сама почти забыла под слоями «уютного» трикотажа.

Я скалывала, резала, снова скалывала. Пальцы ожили. Боль в спине исчезла, уступив место тому самому творческому трансу, когда время перестает существовать.

Я села за машинку.

Стрекот Pfaff в ночной тишине дачного поселка звучал как автоматная очередь. Я строчила, не обращая внимания на то, что свет моргает, а от холода изо рта идет пар.

Я перешивала не платье. Я перешивала себя.

Каждая строчка — это был ответ Вениамину.
Стежок — «Я не ноль».
Стежок — «Я не мебель».
Стежок — «Посмотри, кого ты потерял, ничтожество».

Я закончила через два часа.

В комнате по-прежнему было холодно, но мне было жарко. Я надела то, что получилось.

Это был дерзкий, почти наглый наряд. Платье на одно плечо, с глубоким разрезом, открывающим ногу выше колена. Изумрудный цвет сделал мою бледную кожу фарфоровой, а серые глаза — ярко-зелеными, как у кошки, вышедшей на охоту. Драпировка на талии создавала силуэт «песочные часы», скрывая всё лишнее и выставляя напоказ всё лучшее.