Развод в 50. Старая жена и наглый бывший

ГЛАВА 4

Я дошла до ближайшей комнаты отдыха и, юркнув внутрь, упёрла ладонь в подоконник. Саднящее чувство внутри заставляло всхлипывать и вздрагивать так, что плечи ходили ходуном.

Четыре года мальчишке.

То есть последние пять лет Егор был гулящим, неверным и в целом предателем.

– Расплачься мне ещё тут. – Презрительный голос, в котором сквозило раздражение, неудовольствие, прилетел в спину.

Я медленно обернулась и сложила руки на груди, глядя на то, как Егор нагло усмехался, рассматривая меня чуть ли не с заинтересованностью энтомолога. Только палочкой что не тыкал.

– По тебе же видно, что побежала раны зализывать. Того гляди, не только расплачешься, в истерику ударишься. В принципе ожидаемо.

Он прошёл до маленького чайного столика и опустился в кресло рядом. Закинул ногу на ногу. Расстегнул пиджак, раскинув полы по обе стороны.

– Честно, я даже не рассчитывал, что увижу что-то другое. Полгода, как бы, ничего не изменили.

– Да, полгода не заставили тебя считать свой выбор, почти тридцатилетний, чем-то хорошим. Я в твоих глазах как была неудачницей, так и осталась. – Медленно произнесла, сцеживая каждое слово и стараясь не сорваться.

– Браво. Ты хотя бы это понимаешь. Ну, слушай, давай будем объективными и взрослыми. Мне скандалы и истерики здесь не нужны. Я надеюсь, ты не начнёшь размахивать половником, крича о том, что тебя опозорили и унизили?

Столько надменности было в его словах, что у меня скрипели зубы.

Нет, у Егора был тяжёлый характер всю жизнь, сколько я его знала.

– Ты знаешь, мне не интересно твоё представление о том, как будут проходить поминки, но мне больше любопытно: ты настолько презирал свою мать, что даже в день прощания решил опорочить её светлую память появлением ненужных людей? Спасибо, конечно, что ты на кладбище никого не притащил.

Егор вперился в меня тяжёлым взглядом.

До костей пробирал.

Морщился так, словно бы смотрел на волосатую гусеницу.

– Это не твоя мать, чтобы ты здесь сидела и рассуждала о том, кто должен присутствовать на её похоронах! Это моя мать! Хотя… Хотя… Впрочем… – Егор взмахнул рукой, пальцами прошёлся по воздуху. – Это в твоём стиле, закатывать глаза, рассуждать о морали, о ценности семьи и при этом ждать, когда муж придёт и всё сделает. Но ты же самое главное порассуждала.

Он был не прав. Помимо рассуждений я всегда старалась внести в нашу жизнь правильные моральные ориентиры.

– Знаешь, меня всегда в таких, как ты, бесило это ваше чистоплюйство. “Ах, какая я хорошая. Ах, какая я богиня. Кланяйтесь, смерды”. Но при этом, по факту, вот смотрю я на тебя и не понимаю, как из тонкой, звонкой, такой всей замечательной ты превратилась в унылую старую деву?

Я не собиралась устраивать скандал. Я двинулась к двери.

– Знаешь, будь ты хорошим сыном, не я бы досматривала мать, не я бы сидела, держала её за руку и слушала о том, как она встречается со своей матерью, как она видит двоюродного брата, который погиб на заводе. Будь ты хорошим сыном, ты бы с барского плеча, широкими жестами, не отстёгивал бабки на сиделок и нянек. Ты бы сам был рядом. Ладно, ты меня ненавидишь за все годы брака, прожитые рядом, а мать-то за что казнил своим пренебрежением и равнодушием?

Егор нехотя повернулся ко мне, оскалился. Оттолкнулся от кресла и медленным шагом, развязным и говорящим о том, что он хозяин положения, приблизился. Встал напротив так, что если бы я решила глубоко вздохнуть, то коснулась бы грудью его груди.

– А я бабки зарабатываю, поняла? Для того, чтобы ты могла и терапию выбрать, и учреждение медицинское, в котором мать лежала. Так что не надо здесь своей правильностью глаза слепить. Хорошо рассуждать: «я досматривала мать, а ты где-то там шарахался», когда знать не знаешь, что за этим моим «шарахался» скрывалась работа. На доход с которой ты эти полгода вытаскивала мать. Святость свою поубавь, а то смотреть тошно!