Развод в 50. Ты мне не нужна!

Глава 2

Анна

Я стою на кухне и смотрю на праздничный торт. Пышные белые розочки из крема, шоколадные листья, аккуратные надписи «С юбилеем». Тридцать лет. Мы вместе тридцать лет, и все, что осталось – это тишина за дверью и эти ужасные слова, от которых внутри разрастается пустота.

Тридцать лет – это… все. Это мой возраст, мои привычки, мои будни. Это дети, которых мы воспитывали вместе. Это дом, построенный по моим чертежам и его руками. Это… любовь. Вернее, то, что я считала любовью.

Я медленно провожу рукой по столешнице, будто пытаюсь собрать мысли в кулак. Дышу медленно, как учила когда-то Машу, когда та боялась экзаменов. «Вдох – выдох. Три счета. Держим спину ровно.»

– Мам? – вдруг раздается голос от двери. Максим.

Я резко оборачиваюсь. Он стоит в дверях, его кулаки все еще сжаты, но в глазах боль, растерянность. Этот тридцатилетний мужчина вдруг кажется мальчишкой, который ищет ответы.

– Мам, что это было? – его голос срывается на шепот.

– Я не знаю, – отвечаю честно. – Я правда не знаю.

Он подходит ко мне, кладет теплую руку на плечо и смотрит в глаза.

– Ты держишься?

– Держусь, – отвечаю, хотя это не совсем правда. Внутри все рушится, словно карточный домик, но я ведь не могу позволить себе упасть. Я еще не знаю, как вести себя дальше, что сказать, что сделать. Но точно не на глазах у детей.

Максим кивает, хотя я вижу, что он мне не верит.

– Я пойду... – он отходит к двери, бросает через плечо: – Если отец обидит тебя, скажи мне. Я не позволю ему плохо себя вести.

Я смотрю, как Максим уходит, и чувствую, как где-то внутри растет комок, такой тугой, что невозможно дышать.

– Господи… – шепчу я. И вдруг меня словно прорывает. Я хватаюсь за торт, ставлю его на стол и хватаю лопаточку.

– Ну что ж, дорогой, – говорю я пустоте, пытаясь сохранить остатки самоиронии. – Торт у нас сегодня по-настоящему праздничный. В честь развалин.

Я вытираю слезы тыльной стороной ладони и возвращаюсь в гостиную.

Сергей

Анна уходит на кухню, а я остаюсь в гулкой тишине. Все смотрят на меня. Мне вдруг хочется встать и уйти, поэтому поднимаюсь, но я знаю, что это выглядело бы еще хуже. Слишком много глаз, слишком много осуждения.

– Папа… – Мария смотрит на меня так, словно видит впервые. – Как ты мог?

Я молчу. Чего она хочет? Объяснений? Признаний? Я не знаю, что сказать. Это ведь правда. Я влюбился. Я почувствовал то, чего не чувствовал уже много лет. Разве я виноват?

– Мария, потом поговорим, – бросаю я ей и снова опускаюсь на стул.

Друзья чувствую себя неловко, кто-то уже начал собирать тарелки, чтобы занять руки. У Витьки, моего друга еще со школы, взгляд колючий и непонятный. Он вдруг говорит негромко:

– Ну и выбрал ты день, Серый.

– Спасибо, что напомнил, – огрызаюсь я.

– Я просто сказать хотел… – Он качает головой. – Нет, ничего. Разбирайтесь сами.

Разбирайтесь. Это-то я и пытаюсь сделать. Разобраться в себе. Как можно объяснить, что все это время я просто существовал? Жил, потому что так нужно. Потому что дети, семья, привычка. А потом встретил ее и вдруг понял, что не хочу доживать остаток жизни на автопилоте.

Но смотря на детей, на то, как Анна сейчас вышла с этим проклятым тортом – ровно, гордо, с улыбкой, которая ничего хорошего не обещает – я впервые задумываюсь, а не натворил ли я чего-то непоправимого.

Анна

Когда я возвращаюсь со своим тортом, в гостиной царит странное спокойствие – неуютное и напряженное. Гости переминаются на стульях, кто-то обменивается взглядами. Маша снова смотрит на меня в поисках поддержки, а Максим, скрестив руки на груди, сверлит взглядом отца.

– Ну что? Давайте есть торт, – произношу я с той самой улыбкой, которую выработала за годы семейных праздников.

Никто не двигается. Я кладу кусок перед Сергеем и улыбаюсь еще шире.

– За тридцать лет, дорогой, – говорю я и смотрю ему прямо в глаза. – Неужели они стоили только вот этих слов?

Сергей не отвечает. Он опускает глаза и молча отодвигает тарелку.