Развод в 55. Липовый муж медовой королевы

Глава 2

Слова Нины повисли в раскаленном полуденном воздухе, словно капли смолы, готовые вот-вот вспыхнуть. «Папа Игнат». В нашем селе детей с малых лет учили уважать старших, и обращение «дядя» было нормой для отчима, но «папа»… Это слово резануло меня по живому, как зазубренное лезвие пасечного ножа.

Игнат замер на нижней ступени веранды, так и не выпустив из рук сумку Любы. Его широкие плечи, которыми я так гордилась, вдруг сутулились, а затылок пошел некрасивыми красными пятнами. Он не оборачивался.

— Ну, скажет тоже, — Игнат наконец выдавил из себя смешок, но звук получился сухим, надтреснутым. — Совсем девчонка запуталась. Я же ей и за отца, и за деда, и за аниматора. Помнишь, Поля, как в прошлом году мы ей велосипед собирали? Вот и прилипло.

Он медленно повернулся, и я увидела его глаза. В них не было привычного обожания, только лихорадочный, затравленный блеск. Он улыбался, но эта улыбка напоминала плохо наложенный грим, который вот-вот потечет от жары.

— Игнат, не мели чепухи, — голос Любы прозвучал резко, как щелчок бича. Она подошла к Нине и с силой, почти грубо, дернула её за руку. — Нина, сколько раз тебе говорить? Дядя Игнат! У тебя солнце голову напекло? Иди в дом, быстро!

Люба смотрела на меня в упор через стекла своих дорогих очков. Я не видела её глаз, но чувствовала исходящую от неё волну агрессии. Тридцать лет — золотой возраст, время, когда женщина расцветает, но моя дочь сейчас напоминала взведенный капкан. Её лицо, густо припудренное, чтобы скрыть следы дорожной усталости, казалось маской.

— Мам, ты чего застыла? — бросила она мне, проходя мимо. — Ребенок бредит, а ты смотришь так, будто я тебе в кашу плюнула. Игнат, тащи сумки, не стой столбом.

Она процокала каблуками в дом, обдав меня облаком приторного, тяжелого парфюма. Я осталась стоять на веранде, провожая их взглядом. Тишина сада, обычно такая уютная, теперь казалась обманчивой. Где-то в глубине ульев заходила на посадку пчела-разведчица, и её гул показался мне тревожным сигналом.

В столовой уже вовсю распоряжались люди из кейтеринга. Накрахмаленные скатерти, блеск приборов, тонкий аромат запеченной утки с яблоками — всё это было декорациями к спектаклю, в котором я вдруг перестала понимать свою роль.

Люба швырнула свою сумочку на диван и огляделась.
— Господи, мам, ну и жара у вас. И этот вечный запах… воск, мед, прополис. У меня от него скоро мигрень начнется. Неужели нельзя было поставить мощный кондиционер в гостиной? Столько денег гребете с этой пасеки, а живете как в прошлом веке.

Она подошла к зеркалу и начала поправлять волосы. Те самые, густые и темные, которые она всегда укладывала в небрежные городские прически. Сейчас они были стянуты в тугой хвост, открывая длинную шею.

— Я думала, тебе нравится здесь бывать, — тихо сказала я, присаживаясь на край кресла. — Ты ведь сама просила дом по соседству.

Люба обернулась, и я увидела в её взгляде нескрываемую досаду.
— Просила, потому что в городе дышать нечем. Но я не думала, что ты превратишь это место в трудовую колонию. Посмотри на Игната, мам. Ты же его заездила! Он у тебя и за маркетингом следит, и на стройке за прораба, и здесь как разнорабочий. Ты хоть понимаешь, что он моложе тебя? Ему жить хочется, а не в ульях ковыряться до посинения.

Я невольно посмотрела на свои руки — натруженные, с короткими ногтями, привыкшие к тяжелой работе. Всю жизнь я строила этот мир для неё. Для Любы. Чтобы она ни в чем не нуждалась, чтобы могла позволить себе эти капризы и дорогие духи. А теперь она обвиняла меня в том, что я «заездила» мужа, которого сама же когда-то приняла в штыки.

— Он не жалуется, Люба, — отрезала я. — Игнат любит это дело. Мы вместе его поднимали.

— Ну конечно, «вместе», — Люба фыркнула и начала рыться в косметичке. — Мам, будь реалисткой. Без него ты бы так и продавала мед в банках на трассе. Ладно, где Нина? Надеюсь, она ничего не разбила.

Девчушка сидела в углу столовой, на старинном дубовом сундуке, и сосредоточенно грызла медовое печенье. Она была удивительно тихим ребенком для своих пяти лет. Я подошла к ней, стараясь унять дрожь в коленях.

— Ниночка, радость моя, — я присела перед ней на корточки. — Давай я тебе молочка налью?

Девочка подняла на меня глаза, и я замерла. Это было как удар током. Нина нахмурила лоб, обдумывая ответ, и в этот момент между бровей у неё прорезалась едва заметная вертикальная складка. Точно такая же, как у Игната, когда он считает привес меда.

Я знала это лицо. Я видела его на старой, пожелтевшей фотографии, которую мне когда-то показывала покойная мать Игната. Маленький мальчик в шортах на лямках, с таким же упрямым подбородком и характерно оттопыренной мочкой левого уха. У Игната она была такой же — с крошечной, почти незаметной родинкой на самом краю.Странно,раньше я этого не заменчала.

Холод, зародившийся где-то под ребрами, теперь разлился по всему телу, несмотря на тридцатиградусную жару. Я смотрела на девочку, которая сосредоточенно доедала печенье, и видела в ней не свою внучку, а живое, дышащее доказательство того, что последние пять лет моей жизни были выстроены на зыбучем песке.

— Бабуля, ты чего? — Нина подняла на меня свои ясные, невинные глаза. — Ты на меня сердишься?

Я заставила себя моргнуть. В горле пересохло, слова застревали комом.
— Нет, деточка. Нет. Просто… печенье вкусное, ешь. Хочешь, еще молочка принесу?

Я поднялась, чувствуя, как мелко дрожат колени. Нужно было двигаться. Нужно было что-то делать, иначе я рисковала просто рухнуть здесь, на ковер, под восторженные возгласы кейтеринга, раскладывающего закуски.

Люба в это время поднялась на второй этаж, грохоча каблуками по деревянной лестнице. Я знала, что она в гостевой — в той самой мансарде, где утром я нашла заколку. Медленно, шаг за шагом, я пошла следом. В кармане халата, который я еще не успела сменить на вечернее платье, жгла руку холодная пластмасса «краба».