Развод в 55. Липовый муж медовой королевы

Глава 4

Ветер ударил в лицо внезапно, принеся с собой запах озона и мокрой пыли. Свечи в высоких стеклянных колбах, расставленные по столам, тревожно замигали, некоторые погасли, испустив тонкие струйки сизого дыма. Природа словно вторила тому хаосу, что творился у меня внутри, но я продолжала сидеть с прямой спиной, вцепившись пальцами в ножку бокала так, что она, казалось, вот-вот хруснет.

Игнат стоял в центре импровизированной сцены у веранды. Микрофон в его руке выглядел продолжением его самого — уверенный, властный жест. Он обвел гостей взглядом, в котором читалось самодовольство сытого хищника. Белоснежная рубашка сияла в сумерках, оттеняя его загар. Он был красив той зрелой, опасной красотой, на которую, как мотыльки, летят женщины всех возрастов.

И я летела. Пятнадцать лет летела на этот свет, не замечая, что он искусственный.

— Дорогие друзья! — его голос, усиленный аппаратурой, прокатился по саду, заглушая шум ветра в кронах яблонь. — Сегодня особенный вечер. Мы собрались здесь не просто, чтобы отметить юбилей. Мы здесь, чтобы поклониться женщине, которая является сердцем этого дома. Сердцем «Золотой соты». Моим сердцем.

Гости зааплодировали. Кто-то одобрительно свистнул. Я видела улыбки соседей, слышала шепот зависти: «Надо же, как повезло Зотовой, такой мужик, и так любит». Эти слова, которые раньше были для меня сладким нектаром, теперь казались липкой паутиной.

Игнат шагнул ко мне. В его глазах не было ни тени сомнения, ни капли той нервозности, которую я заметила днем. Он верил в свою ложь. Он жил ею.

— Полина, — он подошел вплотную, опустился на одно колено — жест, достойный финала голливудской мелодрамы. — Ты дала мне всё. Ты поверила в меня, когда я был никем. Эти пятнадцать лет стали лучшими годами моей жизни. И я хочу, чтобы ты знала: я буду носить тебя на руках до последнего вздоха.

Он полез в карман брюк и достал бархатную коробочку глубокого синего цвета. Щелчок — и на черном бархате сверкнуло кольцо. Крупный бриллиант в обрамлении россыпи камней поменьше. Оно было роскошным, вызывающе дорогим. Слишком дорогим для наших текущих доходов, которые мы якобы пускали в оборот, экономя на всем.

— С днем рождения, моя Королева, — прошептал он так, чтобы слышала только я, и ловким движением надел кольцо на мой безымянный палец.

Холодный металл обжег кожу. Бриллиант вспыхнул под светом садовых фонарей, но я видела в этом блеске не любовь, а цену молчания. Это была взятка. Дорогая, красивая взятка, которой он пытался откупиться от своей совести и усыпить мою бдительность.

«Папа Игнат купил туфли... секрет...» — голос Нины прозвучал в моей голове громче, чем аплодисменты гостей.

— Горько! — гаркнул Степан Ильич Зотов, наш однофамилец, уже успевший изрядно приложиться к коньяку.
— Горько! Горько! — подхватили остальные.

Игнат поднялся с колен, притянул меня к себе и накрыл мои губы своими. Его поцелуй был властным, требовательным. Раньше я таяла от этого напора, принимая его за страсть. Теперь я чувствовала лишь вкус дорогого алкоголя и… пустоту. Я стояла, как деревянная кукла, позволяя ему играть этот спектакль. Его руки на моей талии казались чужими. Мне хотелось оттолкнуть его, стереть этот поцелуй, смыть с себя его прикосновения, но я помнила: на нас смотрят. Я — хозяйка праздника. Я не имею права на истерику.

Я открыла глаза, не разрывая поцелуя, и посмотрела поверх плеча мужа.

Люба стояла у края стола, сжимая в руке бокал с красным вином. Её алое платье в сумерках казалось пятном свежей крови. Она смотрела на нас. В её взгляде не было радости дочери за счастье матери. Там не было даже равнодушия. Там полыхал такой черный, яростный огонь ревности, что мне стало физически дурно.

Она смотрела на Игната так, как женщина смотрит на свою собственность, которую временно дали подержать другому. Её губы были плотно сжаты, ноздри раздувались.

Игнат отстранился от меня, сияя улыбкой победителя, и на долю секунды его взгляд метнулся к Любе. Это длилось мгновение. Короткая вспышка. Электрический разряд, пробивший пространство между ними. Он словно сказал ей глазами: «Потерпи, это всё игра». А она ответила ему коротким, злым кивком.

Это был не взгляд отчима и падчерицы. Это был диалог сообщников. Любовников.

Меня замутило. Земля под ногами качнулась, и я схватилась за край стола, чтобы не упасть.
— Поля, ты в порядке? — Игнат тут же поддержал меня под локоть, заботливо заглядывая в лицо. — Голова закружилась от счастья?
— От жары, — сухо ответила я, высвобождая руку. — И от… подарка. Он слишком дорогой, Игнат. Мы же договаривались.

— Для тебя мне ничего не жалко, — громко, на публику, произнес он. — Носите на здоровье, Полина Сергеевна!

Ко мне потянулась вереница гостей. Цветы, коробки, конверты. Я улыбалась, кивала, благодарила. Мое лицо превратилось в застывшую гипсовую маску.
— Поздравляю, Полечка! Какая ты счастливая!
— Игнат у тебя золото, настоящий мужик!
— Пятнадцать лет душа в душу, это ж надо!

Каждое слово было как удар молотком по крышке гроба, в котором хоронили мою жизнь. Степан Ильич, дыша перегаром и дорогим табаком, полез обниматься:
— Ты, Полина, молодец, что тогда его к делу приставила. Я ж помню, пришел гол как сокол, а теперь? Орел! Пасеку поднял, стройку ведет. Ты за ним как за каменной стеной.

«Как за картонной декорацией», — подумала я, вдыхая удушливый запах лилий из его букета. Лилии пахли кладбищем.

Я скользила взглядом по толпе, ища Любу. Она отошла в тень старой груши и о чем-то говорила с Алешей. Парень выглядел потерянным, он что-то доказывал ей, размахивая руками, а Люба стояла, скрестив руки на груди, и с брезгливой гримасой слушала его. На её сумочке, висевшей на плече, блеснула в свете фонаря та самая заколка-краб. Улика, которую она даже не потрудилась спрятать. Ей было все равно. Она чувствовала себя настолько уверенно в моем доме, что плевала на осторожность.