Развод в 55. Липовый муж медовой королевы

Глава 5

Ливень обрушился на «Золотую соту» не как благословение, а как кара небесная. Вода стояла стеной, барабанила по натянутому брезенту навеса, под который мы все сбились, как испуганные овцы. Праздничные столы с намокшими скатертями и поплывшими салатами остались мокнуть под ударами стихии — печальное зрелище, напоминающее поле битвы после поражения.

Гости, разгоряченные алкоголем и танцами, жались друг к другу, пытаясь перекричать шум дождя. Кто-то смеялся, кто-то чертыхался, стряхивая капли с пиджаков. Игнат был везде и сразу: командовал официантами, перетаскивал стулья, раздавал пледы. Он играл роль капитана тонущего корабля, который героически спасает пассажиров.

Я стояла у самой опоры навеса, чувствуя, как ледяные брызги летят мне на голые плечи. Озноб бил меня изнутри, и никакой плед не мог бы согреть этот холод. Перед глазами всё еще стояла картина: рука мужа на бедре дочери, их сплетенные пальцы, этот взгляд…

— Полина Сергеевна! — над ухом прогремел бас Степана Ильича. Сосед уже изрядно набрался, его лицо лоснилось, а галстук сбился набок. — Ну что ж погода-то делает, а? Всю малину испортила! Слушай, я тут вспомнил… Ты же обещала угостить той самой, своей фирменной. На кедровом орехе и подморе. Говорила, от суставов помогает и душу лечит. Сейчас бы самое то — душу погреть!

Он дыхнул на меня коньячным перегаром, ожидая немедленного исполнения каприза. Я посмотрела на него, потом на Игната, который в другом конце веранды что-то весело объяснял группе дам, и поняла: мне нужно уйти. Прямо сейчас. Мне нужен повод исчезнуть из этого балагана хотя бы на десять минут, иначе я просто начну кричать.

— Конечно, Степан Ильич, — мой голос прозвучал на удивление ровно, хотя связки были натянуты, как струны. — Она в омшанике стоит, в холоде. Я сейчас принесу.
— Давай я кого из молодых пошлю! — попытался он проявить галантность.
— Нет, — отрезала я, возможно, слишком резко, потому что сосед удивленно моргнул. — Там особый порядок, чужие не найдут. Я сама. Я еще раз посмотрела в сторону Игната,но он уже куда то исчез.

Я схватила большой черный зонт, стоявший у входа, и шагнула в стену дождя. Вода мгновенно промочила подол длинного платья, тяжелый шелк облепил ноги, мешая идти. Дорогие туфли на шпильке вязли в размокшей земле, но я не обращала на это внимания. Я шла быстро, почти бежала, чувствуя, как грязь летит на щиколотки.

Омшаник — зимовник для пчел — находился в самом дальнем углу сада, за густыми зарослями вишни. Это было мое святилище. Полуподземное сооружение, крепкое, пахнущее землей и покоем. Зимой там спали мои пчелы, летом я хранила там инвентарь, пустые ульи и те самые настойки, которые требовали темноты и прохлады.

Шум праздника затихал за спиной, растворяясь в грохоте ливня. Здесь, в глубине сада, было темно. Фонари сюда не добивали, лишь вспышки молний на мгновение выхватывали из темноты мокрые стволы деревьев, делая их похожими на скрюченные пальцы мертвецов.

Я подошла к тяжелой деревянной двери, обитой войлоком. Обычно я запирала её на засов, но сейчас дверь была приоткрыта на пару сантиметров. Темная щель дышала сыростью.

«Странно, — мелькнула вялая мысль. — Алеша, наверное, забыл закрыть, когда заносил рамки».

Я сложила зонт, оставив его у входа, и шагнула внутрь. Тишина здесь была другой — плотной, ватной. Шум дождя превратился в далекий гул. Пахло мышами, старым деревом, воском и той особенной, сладковатой затхлостью, которая всегда живет в омшаниках.

Я не стала включать свет. Рубильник был справа от входа, но я знала каждый сантиметр этого помещения. Мои руки сами находили дорогу. Мне нужно было пройти в дальний отсек, за дощатую перегородку, где на стеллажах стояли бутыли с настойками.

Я сделала несколько шагов по земляному полу и вдруг замерла.

В глубине помещения, там, за тонкой стеной из необрезной доски, кто-то был. Шорох. Тяжелое дыхание. Звук, похожий на всхлип.

Первая мысль была о ворах. В деревне всякое случается, а сегодня ворота нараспашку. Я нащупала рукой на полке тяжелый стеклянный графин — пустой, с гранеными боками. Оружие так себе, но вес в руке придал уверенности. Я бесшумно, как кошка, двинулась к перегородке, готовая закричать или ударить.

Но тут я услышала голос. И этот голос заставил меня окаменеть.

— ...Я больше не могу, Игнат! Не могу! — это был шепот, переходящий в истерику. Голос Любы срывался, дрожал, захлебывался слезами. — Ты видел?! Ты видел, как она на нас смотрела, когда мы танцевали? Она всё знает! Она не дура!

Я прижалась спиной к шершавым доскам перегородки. Графин в моих руках стал скользким от выступившего на ладонях пота.

— Тише, девочка, тише, — низкий, успокаивающий баритон Игната. Тот самый тон, которым он убаюкивал меня, когда у меня болела голова. — Ничего она не знает. Поля мнительная, да. Но она верит тому, что хочет видеть. Успокойся.

— Успокоиться?! — Люба, судя по звуку, ударила кулаком по деревянному столу, на котором я обычно сколачивала рамки. — Нина сегодня чуть всё не выдала! «Папа Игнат купил туфли»! Ты хоть понимаешь, что если бы она продолжила, этот спектакль закончился бы прямо там, на веранде? Я устала затыкать рот собственному ребенку! Ей пятый год, Игнат! Она хочет отца, а не «дядю», который приходит к маме по ночам, пока «бабушка» спит!

Мир качнулся. Темнота омшаника вдруг стала пульсирующей, красной. Я забыла, как дышать. Легкие сжались, отказываясь впускать спертый воздух.

«Приходит по ночам, пока бабушка спит».

Значит, это было здесь. В моем доме. В моем саду. Все эти годы. Пока я спала, уставшая после работы, пока я ездила на выставки, зарабатывая деньги на нашу «мечту».

— Потерпи, Любаша, — голос Игната стал жестче, в нем прорезались стальные нотки. — Мы столько лет терпели, осталось немного. Ты же не хочешь всё потерять из-за истерики?

— Чего ждать, Игнат?! — взвизгнула Люба. — Чего?! Пока она напишет завещание? Ей пятьдесят пять, она здорова как лошадь! Она нас всех переживет со своими пчелами и здоровым образом жизни! Ты обещал мне! Ты говорил: «Люба, еще год, и мы уедем». Прошло пять лет! Я старею в ожидании, пока ты играешь в любовь с моей матерью!