Развод в 55. Липовый муж медовой королевы

Глава 7

Дождь усилился, превратившись в сплошной водяной занавес, отсекающий нас от остального мира. Но под навесом веранды стояла звенящая, неестественная тишина. Звук вилки о хрусталь все еще вибрировал в воздухе, словно последнее предупреждение перед катастрофой.

Я стояла во главе стола. Мой старый бежевый кардиган, наброшенный поверх мокрого шелка, казался мантией судьи. Я видела их всех: растерянных соседей, замерших с вилками у ртов; Степана Ильича, нахмурившего кустистые брови; музыкантов, опустивших инструменты. И, конечно, я видела их. Игната и Любу.

Игнат все еще держал на лице ту самую заискивающую полуулыбку, которая начала сползать, превращаясь в гримасу ужаса. Он понимал. Он читал в моих глазах свой приговор, но его мозг, привыкший к безнаказанности, отказывался верить в происходящее.

— Поля, — он сделал шаг ко мне, протягивая руку. — Поля, ты бледная. Давай я…

— Сядь, — мой голос был тихим, но в нем было столько стали, что Игнат рухнул на стул, словно ему подрезали сухожилия.

Я медленно сняла с пальца кольцо. Бриллиант, купленный на мои же украденные деньги, сверкнул в свете фонарей холодно и зло. Я посмотрела на него с брезгливостью, будто держала за хвост дохлую мышь.

— Ты сказал, что хочешь подарить мне подарок, достойный королевы, — произнесла я, глядя мужу прямо в глаза. — Ты сказал, что это символ нашей вечной любви.

Игнат закивал, пытаясь уцепиться за привычную ложь:
— Конечно, любимая! Это…

Я разжала пальцы. Кольцо упало в его бокал с красным вином. Тяжелый всплеск — и рубиновые капли брызнули на его белоснежную крахмальную рубашку, расплываясь пятнами, похожими на кровь.

— Я не принимаю краденое, Игнат. И я не принимаю ложь.

По рядам гостей прошел шелест. Кто-то ахнул. Степан Ильич с шумом поставил свою рюмку на стол.

— Полина Сергеевна, что происходит? — басом спросил он, глядя исподлобья на Игната.

Я перевела взгляд на Любу. Дочь сидела, вцепившись в край стола. Её лицо пошло красными пятнами, но в глазах горел пьяный, дерзкий огонь. Она знала, что сейчас произойдет, и готовилась к прыжку.

— Сегодня юбилей, — продолжила я, и мой голос окреп, заполняя собой всё пространство веранды. — И принято дарить подарки имениннице. Но я, как хозяйка этого дома, хочу изменить традицию. Я хочу сделать подарок своему мужу и своей дочери.

Я сделала паузу. В тишине было слышно только, как барабанит дождь по крыше и как тяжело, с хрипом дышит Игнат.

— Я дарю вам друг друга, — четко, разделяя каждое слово, произнесла я. — Я дарю вам свободу от необходимости прятаться по омшаникам, шептаться по углам и врать мне в глаза. Я дарю вам возможность называть друг друга любовниками открыто. И самое главное… я дарю Нине право называть своего отца папой, а не дядей.

Тишина взорвалась. Это было похоже на детонацию вакуумной бомбы. Сначала — мертвая секунда осознания, а потом — общий выдох ужаса и отвращения.

— Полина! — Игнат вскочил, опрокинув стул. Его лицо стало серым. — Ты что несешь?! Ты пьяна? У тебя горячка?! Люди, не слушайте её! Она ударилась головой, она бредит!

Он метался взглядом по лицам гостей, ища поддержки, но натыкался только на стены непонимания и осуждения.

— Бредит? — я усмехнулась. Это была страшная усмешка, от которой у Игната дернулся глаз. — «Старая карга», кажется, так ты меня назвал полчаса назад в омшанике? «Она скоро всё отдаст сама». «Потерпи, Любаша, еще немного». Я ничего не перепутала, Игнат?

Игнат застыл с открытым ртом. Он понял, что я слышала. Каждое слово. Каждый звук их животной возни. Его алиби рассыпалось в прах.

— Мама, ты всё не так поняла! — взвизгнула Люба, вскакивая. Но это была не мольба о прощении. Это была атака. — Мы просто… мы обсуждали сюрприз!

— Сюрприз? — я посмотрела на неё с ледяным спокойствием. — Сюрприз в том, что ты спишь с моим мужем уже пять лет? Сюрприз в том, что моя внучка — это моя падчерица? Или сюрприз в том, что вы планировали обобрать меня до нитки и выкинуть на улицу?

Люба затряслась. Алкоголь, страх и накопившаяся за годы зависть сорвали с неё последние тормоза.

— Да! — закричала она, и этот крик был похож на визг циркулярной пилы. — Да! Мы спим! И что?! Ты посмотри на себя и на него! Ты его купила, мама! Ты его душила своей заботой! А он мужчина, ему нужна молодая женщина, а не мамочка! Мы любим друг друга! Мы любим! А ты… ты просто старая завистливая дура, которая не хочет отпускать свое!

Гости замерли. Степан Ильич медленно поднялся, вытер салфеткой рот и, не говоря ни слова, отодвинулся от стола, словно боясь испачкаться о воздух, которым дышали эти двое.

— Люба, заткнись! — заорал Игнат, понимая, что она топит их обоих.

— Нет, пусть говорит, — я стояла не шелохнувшись. — Пусть все слышат.

— Мы семья! — Люба ткнула пальцем в сторону спящей Нины. — У нас ребенок! Общий! А ты нам мешала! Ты украла у нас пять лет жизни!

— Я украла? — я рассмеялась, и этот смех был сухим и коротким. — Я дала тебе дом. Я кормила твоего ребенка. Я дала твоему любовнику работу, имя и деньги. Но ты права, Люба. Я мешала. Больше не буду.

Я резко повернулась к Игнату.
— Вон.

Он моргнул, словно не расслышал.
— Что? Поля, давай поговорим… Завтра, когда ты успокоишься… Это всё ошибка, наваждение…

— Вон из моего дома, — повторила я громче. — Оба. Сейчас же.

— Это и мой дом тоже! — вдруг оскалился Игнат, поняв, что терять нечего. В нем проснулся тот самый уличный хабалка, которого я в нем так старательно душила пятнадцать лет. — Я здесь пахал как проклятый! Я строил, я вкладывал! Ты не имеешь права меня выгонять на ночь глядя!

— Этот дом, — я чеканила слова, — построен на земле, принадлежавшей моему отцу. Он оформлен на меня. Брачный контракт, который ты подписал пятнадцать лет назад, не глядя, потому что был слишком рад, что богатая баба тебя подобрала, гласит: в случае измены ты уходишь с тем, с чем пришел.