Развод в 55. Липовый муж медовой королевы

Глава 8

Дверь дома Любы открылась с противным, ноющим скрипом, который я раньше почему-то не замечал.

Наш «побег в новую жизнь» закончился, не успев начаться. Весь пафос, с которым Люба вдавила педаль газа, выезжая со двора Полины, испарился ровно через две минуты. Мы проехали двести метров — выехали на дорогу, свернули за угол и уткнулись в ворота Любиного дома.

— Дальше не поеду, — буркнула она, глуша мотор. — Ливень стеной, ничего не видно. И гаишники на выезде из села часто стоят. Я пила, ты пил. Прав лишат — вообще сдохнем. Переночуем у меня, утром решим.

Так мы и оказались здесь. В этой сырой, холодной ловушке, вместо того чтобы мчаться по трассе в город, как победители.

Я шагнул через порог и тут же наступил в лужу, натекшую с зонта, брошенного кем-то в углу прихожей. Мои итальянские туфли из тонкой кожи, уже и так убитые грязью во дворе Полины, жалобно чавкнули.

— Заходи быстрее, не стой столбом! — рявкнула Люба, вталкивая впереди себя хнычущую Нину. — Тепла напустишь, и так сыростью несет.

Я ввалился в коридор, прижимая к груди охапку мокрой, грязной одежды. Мой светло-серый пиджак «Бриони», за который я отдал две своих месячных «официальных» зарплаты, теперь напоминал половую тряпку, которой вымыли подъезд в хрущевке. С рукава капала мутная жижа, стекая прямо на мои брюки.

В нос ударил спертый, тяжелый запах. Пахло нестиранным бельем, дешевым освежителем воздуха «Морской бриз» и чем-то кислым — то ли прокисшим супом, то ли кошачьим лотком, хотя кота у Любы не было.

Я невольно задержал дыхание. Мой организм, привыкший за пятнадцать лет к стерильной чистоте дома Полины, к тонкому аромату лаванды и воска, к свежести накрахмаленных простыней, взбунтовался. Меня едва не вывернуло наизнанку прямо на потертый линолеум.

— Папа Игнат, я хочу кушать… — заныла Нина, дергая меня за мокрую штанину.

Я посмотрел на дочь. В свете тусклой лампочки она выглядела жалко: растрепанная, с красными от слез глазами, в нарядном платье, на которое Люба в спешке пролила сок.

— Отстань от него! — Люба швырнула ключи на тумбочку, сбив при этом стопку рекламных газет. — Иди в комнату, переоденься.

Она повернулась ко мне, и я впервые увидел её без той самой «дымки» страсти. Тушь размазалась черными кругами, красная помада съелась, обнажив тонкие, злые губы. Мокрая прядь волос прилипла к щеке. Передо мной стояла не роковая любовница, ради которой я рискнул всем, а уставшая, истеричная баба с рынка.

— Ну? — она уперла руки в бока. — Долго будешь стоять с этим мусором? Бросай в ванную, завтра постираю. Хотя… — она окинула взглядом ком грязи в моих руках. — Такое только на помойку.

Я прошел в кухню и свалил одежду на единственный свободный стул. Полураскрытый чемодан, который я чудом успел подхватить с земли, я поставил на стол, сдвинув в сторону гору немытых чашек с засохшими ободками чая.

Кухня Любы была тесной, заставленной каким-то хламом. На плите стояла кастрюля с присохшими макаронами. На подоконнике вял цветок, который я подарил ей на Восьмое марта. Люба последнее время сюда приезжала только на выходные,а так жила в городе,в старой однокомнатной хрущевке,которую 10лет назад помогла купить ей Полина. А что делать,говорила Полина,на работу в город каждый день не наездишься..

Я сел на табуретку. Ноги гудели, голова раскалывалась. Алкоголь, выпитый на празднике, начал выветриваться, оставляя после себя чудовищную, звенящую пустоту и страх.

— Мама, ну дай поесть! — Нина снова появилась в дверях, уже в пижаме с зайцами.

— Господи, да отстань ты от меня! — взвизгнула Люба, открывая холодильник.

Я машинально заглянул внутрь через её плечо. Пустота. Одинокая банка дешевого майонеза, половинка засохшего лимона, начатая пачка сосисок и бутылка вина.

Желудок скрутило спазмом. Перед глазами поплыли картинки: длинный стол под навесом у Полины, блюда с запеченной уткой, источающей аромат яблок и корицы, салаты с кедровыми орешками, нарезка из домашней буженины, горячие пироги с капустой… Всё это осталось там. В раю, из которого меня только что изгнали.

— На, жри, — Люба кинула на стол пачку крекеров. — Больше ничего нет. Я в городе три дня была.

Нина схватила печенье и забилась в угол диванчика, хрустя как маленький испуганный грызун.

— Ты мог бы и промолчать там, в омшанике, — вдруг сказала Люба, доставая бутылку вина и наливая себе прямо в чашку, потому что чистых бокалов не нашлось. — Если бы ты её не провоцировал…

— Я провоцировал?! — я вскочил, опрокинув табуретку. Ярость, горячая и липкая, ударила в голову. — Это ты устроила истерику! «Я устала ждать, я хочу всё и сразу»! Твой длинный язык нас погубил!

— Не ори на меня! — она шагнула ко мне, и я почувствовал запах перегара. — Ты мужик или кто? Ты пятнадцать лет жил у неё под каблуком! Примак! А теперь, когда она нас вышвырнула, ты даже защитить меня не смог! Стоял там, как побитая собака, и смотрел, как она твои шмотки в грязь кидает!

— Заткнись! — я схватил её за плечи и встряхнул. — Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Ты понимаешь, чего мы лишились?

— Я-то понимаю! — она вырвалась. — Мы лишились её денег. Потому что ты, великий комбинатор, не успел перевести активы! Ты мне обещал, Игнат! «Еще месяц, еще два»… Дождался? Теперь мы в жопе! У меня кредит за машину, у тебя — ни работы, ни жилья. Добро пожаловать в реальность!

Она сделала глоток вина, скривилась и швырнула чашку в раковину. Звон разбитой посуды заставил Нину вздрогнуть и заплакать.

Я отвернулся к окну. За стеклом, по которому хлестал дождь, была чернота. Где-то там, всего в ста метрах, стоял мой дом. Мой теплый, уютный, пахнущий деревом и достатком дом. Там сейчас было тихо. Полина, наверное, уже убрала со столов. Может быть, сидит в гостиной, пьет чай…

Нет, она наверняка рыдает. Она же баба. Сильная, гордая, но баба. Сейчас первый шок пройдет, она поймет, что осталась одна в пустом доме, и ей станет страшно. Она вспомнит, как я массировал ей плечи, как решал вопросы с поставщиками, как чинил крышу. Она не сможет без меня. Не вывезет.