Развод в 55. Липовый муж медовой королевы

Глава 9

Солнечный луч ударил прямо в глаза, наглый и неуместный, словно прожектор в комнате для допросов. Я резко села на кровати, и сердце тут же зашлось в бешеном ритме, будто я не спала, а бежала марафон.

Первое, что я услышала, — это тишина.

Она была не просто отсутствием звука. Она была плотной, ватной, оглушающей. Пятнадцать лет мое утро начиналось с привычных шумов: сопения Игната, скрипа половиц, когда он шел в ванную, шума воды в душе, запаха кофе, который он иногда — когда ему что-то было нужно — приносил мне в постель.

Теперь дом молчал, как склеп.

Я повернула голову. Подушка рядом со мной все еще хранила вмятину от его головы. На наволочке остался короткий седой волос. От белья пахло его потом и тем дорогим одеколоном, который я подарила ему на Новый год. Этот запах, раньше казавшийся мне ароматом надежности и мужской силы, теперь вызывал тошноту. Запах предательства. Запах чужой женщины, который он приносил в нашу спальню на своей коже.

Меня передернуло от омерзения. Я спала на этом белье. Я обнимала его на этих простынях, пока он мысленно — а может, и не только мысленно — был с моей дочерью.

Я сорвала одеяло, чувствуя, как к горлу подступает желчь. Схватила подушку Игната и швырнула её на пол. Следом полетела простыня. Я сдирала постельное белье с остервенением, ломая ногти, будто пыталась содрать с кровати саму память о его присутствии. Ткань трещала.

— Вон, — прошипела я в пустоту. — Вон отсюда.

Сгребив белье в охапку, я потащила его вниз, не заботясь о том, что оно волочится по ступеням. Я запихнула ком в мусорный бак на кухне. Стирать это я не собиралась. Даже на тряпки пускать было противно. Только сжечь или выкинуть.

Левая рука дернула болью. Я посмотрела на повязку — за ночь бинт пропитался сукровицей, но кровь остановилась. Порез от разбитого графина ныл, напоминая о вчерашнем вечере в омшанике. О словах, которые я там услышала. «Старая карга». «Она сама всё отдаст».

Я пошла в ванную комнату на первом этаже — ту, которой пользовался в основном он. На полке перед зеркалом стояла его зубная щетка, бритвенный станок с засохшей пеной, початый флакон геля для душа «Энергия океана».

Это были мелочи. Обычные бытовые мелочи, из которых складывается жизнь. Но сейчас они выглядели как улики на месте преступления.

Я достала из шкафчика под раковиной бутылку с хлоркой. Едкий химический запах ударил в нос, вышибая слезы, которые я так и не позволила себе пролить. Я залила унитаз, раковину, даже плитку на полу. Я терла поверхности жесткой губкой, не жалея раненой руки, пока кожа на пальцах не побелела. Мне казалось, что если я вытравлю его микробы, его дух, то станет легче.

Но легче не становилось. Внутри меня разрасталась черная дыра, холодная и пустая. Я не плакала. Слез не было. Была только сухость, будто я сама превратилась в старый, высушенный пергамент.

Закончив с ванной, я поднялась в кабинет.

Это была территория Игната. Я редко сюда заходила — у меня был свой рабочий уголок в гостиной, где я занималась бухгалтерией пасеки, а здесь Игнат вел переговоры, чертил какие-то схемы для строительных объектов, хранил документы. Он всегда запирал дверь, когда уходил, но вчера, в суматохе изгнания, дверь осталась приоткрытой.

Я вошла. Здесь пахло табаком (он курил в окно, хотя я просила этого не делать) и кожей. Массивный дубовый стол, который я купила ему на сорокалетие. Кожаное кресло, в котором он любил развалиться с видом хозяина жизни.

Теперь я смотрела на это кресло и видела не мужа, а паразита, который пятнадцать лет жирел на моих соках.

Я села в его кресло. Оно скрипнуло, словно недовольное новым седоком. Я выдвинула верхний ящик стола. Канцелярия, степлер, какие-то визитки поставщиков. Ничего интересного.

Средний ящик — пуст.

Нижний ящик был заперт.

Я дернула ручку. Металл звякнул. Игнат был педантичен в вопросах своих тайн. Ключа, естественно, не было — он носил его на связке.

Я огляделась. В углу стоял небольшой сейф, замаскированный под тумбу. На нем кодовый замок. Я знала код от сейфа в спальне, где мы хранили общие деньги (2510 — день нашей свадьбы). Но здесь...

Я набрала 2510. Красная лампочка. Ошибка.
Я попробовала его день рождения. Ошибка.
Мой день рождения? Смешно. Ошибка.

Я замерла, глядя на кнопки. Что может быть паролем у человека, который живет двойной жизнью? Что для него действительно важно?

Пальцы сами потянулись к цифрам. 1205. Двенадцатое мая. День рождения Нины.

Зеленый огонек мигнул, и замок щелкнул. Дверца податливо открылась.

Меня обдало жаром. Не от радости, что я угадала. А от ужаса. Он поставил на свой личный сейф дату рождения дочери, которую называл «внучкой» Это был не просто пароль. Это было признание в любви, которое он делал каждый раз, набирая эти цифры.

В сейфе лежали папки. Толстые, картонные папки с завязками.

Я достала первую. Синяя, с надписью «Личное».

Я развязала тесемки. Сверху лежали фотографии. Обычные, распечатанные на фотобумаге 10х15. Я взяла стопку.

Роддом. Люба на больничной койке, уставшая, но счастливая, прижимает к груди сверток. А рядом сидит Игнат. Он держит её за руку и смотрит на неё с такой нежностью, какой я не видела в его глазах уже лет десять.
Следующее фото: Игнат держит младенца. Нина, совсем крошечная. Он улыбается, и в этой улыбке — гордость отца.
Дальше — серия снимков, сделанных, видимо, в той самой городской квартире, где жила Люба. Игнат кормит Нину с ложечки. Игнат купает Нину. Игнат и Люба целуются на фоне новогодней елки.

У меня перехватило дыхание. Это была хроника их семьи. Настоящей семьи. Пока я думала, что он на объектах, на вахтах, в командировках за стройматериалами — он жил там. Он растил ребенка. Он был мужем и отцом. А сюда, ко мне, приезжал как на работу. Отрабатывать свой статус, получать деньги, изображать любовь.

Под фотографиями лежала медицинская карта Нины. Копия. Я открыла её на первой странице.
«ФИО отца: Зотов Игнат Борисович».