Развод в 55. Липовый муж медовой королевы

Глава 10

Бинт на левой ладони намок и потемнел, прилипнув к лопнувшей ране. Я разматывала его медленно, сантиметр за сантиметром, стиснув зубы. Перекись шипела, выталкивая сукровицу, а я смотрела на рваные края кожи и думала о том, что эта боль — самая честная вещь в моем доме на данный момент. Пчелы не умеют лгать. Если ты дашь слабину, если твои руки дрогнут — они ужалят. И это справедливо.

Входная дверь содрогнулась от резкого, требовательного звонка. Три коротких, один длинный. Этот ритм я знала слишком хорошо. Так звонила Люба, когда у неё заканчивались деньги, когда ломался кран или когда ей просто хотелось выплеснуть на меня очередную порцию своего недовольства жизнью. Раньше я бросала всё и бежала открывать, гадая, что случилось у моей «девочки».

Сегодня я даже не вздрогнула.

Я аккуратно наложила чистую салфетку, закрепила её пластырем и только потом поднялась. Прошла через гостиную, мельком взглянув на заколоченную калитку в окне. Доски, прибитые крест-накрест, смотрелись грубо, уродливо, но они дарили мне странное чувство безопасности.

На кухонном столе, прямо под лампой, лежала та самая красная папка из сейфа Игната. Чеки, выписки, счета ООО «Северный мед». Мой приговор и моё оружие.

Звонок повторился, переходя в непрерывный визг.

Я открыла дверь.

Люба буквально ввалилась в прихожую. От неё пахло вчерашним вином, дешевыми сигаретами и тем самым приторным парфюмом, который теперь ассоциировался у меня с омшаником. Алое платье, в котором она вчера блистала на моем празднике, было измято, на подоле — бурые пятна грязи. Лицо опухло, тушь забилась в мелкие морщинки у глаз, о существовании которых моя тридцатилетняя дочь, видимо, еще не догадывалась.

— Ты с ума сошла?! — закричала она вместо приветствия, едва не ткнув мне пальцем в лицо. — Ты что там нагородила? Ты зачем калитку заколотила, как в каком-то гетто? Игнату пришлось обходить через всю улицу, чтобы забрать вещи, которые ты в грязь выкинула! Ты хоть понимаешь, сколько стоит его пальто?

Я молча отступила в глубину прихожей, пропуская этот поток ультразвука мимо ушей.

— Ключи давай, — Люба прошла на кухню, по-хозяйски отодвинув стул. — Ключи от его джипа. И документы. Он не может пешком ходить, у него спина болит. И денег дай. У нас в холодильнике шаром покати, Нине даже йогурта купить не на что. Ты нас вышвырнула на мороз, мама! В собственный юбилей! Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны?

Я зашла вслед за ней и остановилась у стола, опираясь на него здоровой рукой.

— «На мороз»? — я приподняла бровь. — Июль на дворе, Люба. И дом, в котором вы сейчас находитесь, куплен на мои деньги. Обставлен на мои деньги. И сосиски, которые Игнат там сейчас доедает, куплены тоже мной.

— Ой, началось! — Люба закатила глаза и потянулась к вазе с фруктами, но, наткнувшись на мой взгляд, отдернула руку. — Вечные попреки! Да, ты давала деньги. Да, ты помогала. Но ты делала это, чтобы властвовать над нами! Чтобы мы по каждому свистку бежали к тебе! Ты всю жизнь была танком, мама. Тяжелым, бронированным танком, который давит всё на своем пути.

Она встала и начала мерить кухню шагами. Её каблуки чеканили дробь по плитке.

— Ты его никогда не любила, — бросила она мне, обернувшись. В глазах Любы сверкнула такая неприкрытая, древняя ненависть, что у меня на мгновение перехватило дыхание. — Ты им владела. Игнат для тебя был просто еще одним удачным приобретением, вроде новой медогонки или элитной матки из Австрии. Ты его дрессировала, ты его под себя подминала. А ему нужна была нежность! Ему нужно было, чтобы в нем видели мужчину, а не прораба на твоей стройке!

Я слушала её, и внутри меня что-то окончательно каменело. Это было даже интересно — наблюдать, как она выстраивает свою кривую логику, чтобы оправдать то, что оправданию не подлежит.

— Нежность, значит? — тихо спросила я. — И ты, конечно, эту нежность ему обеспечила? Пока я пахала на пасеке, чтобы оплатить твои счета в городе, вы здесь «нежничали»?

— Да! — Люба ударила ладонью по столу. — Да, обеспечила! Пять лет он живет только ради тех часов, когда мы вместе. Он с тобой спать не мог, мама! Тебе пятьдесят пять, ты понимаешь? Ты — прошлое! А я — его настоящее. Мы любим друг друга. Настоящей любовью, а не той эрзац-версией, которую ты себе придумала.

Я медленно пододвинула к ней красную папку.

— Любовь — это прекрасно, Люба. А как в твою теорию «нежности» вписывается ООО «Северный мед»?

Люба замерла. Её взгляд упал на документы. Она узнала их — я видела это по тому, как дернулись её ноздри.

— Игнат — умный мужчина, — голос дочери стал тише, в нем прорезались змеиные нотки. — Он понимал, что если с тобой что-то случится, ты всё завещаешь какому-нибудь фонду защиты пчел, а нас оставишь нищими. Он просто забирал свое. То, что он заработал за эти пятнадцать лет, пока ты почивала на лаврах «королевы». Это его доля, мама. Справедливая доля.

— Справедливая доля? — я почувствовала, как к лицу приливает жар, но не от стыда, а от закипающей ярости. — Красть контракты у матери — это справедливо? Подделывать мою подпись на документах о продаже земли — это справедливо? Тратить мои деньги на джакузи в отелях, пока я болею, — это тоже часть вашей «нежности»?

Я раскрыла папку на странице с чеками.

— Вот здесь, Люба. Оплата браслета, который ты носишь. Оплата твоего нового телефона. Оплата отдыха в «Лесной сказке». Всё это куплено на деньги, которые Игнат выводил из «Золотой соты». Ты знала об этом?

— Знала, — она вскинула подбородок. — И что? Мы семья. У нас общий ребенок. Нине нужно нормальное будущее, а не твои вонючие ульи. Мы планировали уехать. Если бы ты не влезла в омшаник вчера…

— Я «влезла» в собственный омшаник, — поправила я её. — И я прервала ваш воровской междусобойчик. Кстати, передай Игнату, что Аркадий Львович заблокировал сделку по участку у леса. Ваша схема с продажей земли самой себе через «СтройИнвест» накрылась.