Развод в 55. Липовый муж медовой королевы

Глава 11

Понедельник не принес облегчения, он просто сменил декорации с личного ада на общественный. Утро выдалось сухим и звонким, как перетянутая струна. Я стояла перед зеркалом в полный рост, рассматривая свое отражение с той же тщательностью, с какой проверяю рамки на наличие клеща.

Сегодня мне нельзя было выглядеть жертвой. Жалость в «Светлых Ключах» — это яд, поднесенный в щербатой кружке. Стоит один раз принять его, и ты до конца дней останешься «бедной Полечкой», той самой, под носом у которой муж кувыркался с дочерью.

Я выбрала темно-синий шелковый костюм — строгий, дорогой, купленный для деловых поездок в город. Волосы уложила в тугой, безупречный узел. На левую ладонь, которая все еще пульсировала тупой болью, наложила свежий, тонкий бинт, а сверху надела легкую бежевую перчатку — якобы для стиля, а на самом деле, чтобы скрыть печать вчерашней слабости.

— Ты — Зотова. Ты — хозяйка «Золотой соты», — произнесла я в пустоту спальни. Голос не дрогнул, и это была первая маленькая победа.

Дом встретил меня гулкой пустотой, но я не дала себе времени в нее вслушаться. Взяла плетеную сумку, ключи и вышла за порог. Пчелы уже вовсю работали, их деловитый гул наполнял сад, напоминая о том, что природе плевать на мои драмы. Липа продолжает отдавать нектар, солнце продолжает греть, а значит, и я должна продолжать.

Стоило мне выйти за ворота, как я кожей почувствовала перемену в атмосфере. Улица, обычно полная ленивого утреннего движения, вдруг замерла.

Баба Нюра, вечно дежурившая у своего палисадника, внезапно увлеклась разглядыванием сорняков, повернувшись ко мне спиной. Соседский пес, обычно лаявший на каждого прохожего, забился в конуру. Село знало. Рой гудел, передавая новость от дома к дому с быстротой электрического разряда.

Я шла по пыльной обочине, чеканя шаг. Каблуки туфель, совершенно не подходящие для сельских дорог, впивались в гравий, но я не замедляла ход. Впереди показался «Лапоть» — наш единственный продуктовый магазин, совмещенный с почтой, — эпицентр всех деревенских сплетен.

У крыльца стояли велосипеды. Две женщины — кажется, бухгалтер из сельсовета и жена агронома — о чем-то жарко шептались, склонив головы друг к другу. Увидев меня, они замолчали так резко, что тишина стала почти физически ощутимой. Одна из них кашлянула, другая начала интенсивно изучать объявление о закупке скота.

Я поднялась по ступеням. Каждая ступенька — как восхождение на эшафот, только сегодня я была не казненной, а судьей.

— Доброе утро, Марина, — сказала я, входя в прохладу магазина, пропахшего свежим хлебом и копченой колбасой.

Продавщица Марина, женщина внушительных размеров с глазами, которые видели всё, замерла с палкой колбасы в руках. В её взгляде я прочитала гремучую смесь: любопытство, страх и ту самую приторную, липкую жалость, от которой хотелось умыться.

— Ой, Полина Сергеевна… Здравствуйте, — пролепетала она, пристраивая колбасу на весы. — Вы сегодня… рано.

— Работа не ждет, — я подошла к прилавку. — Мне, как обычно: два черного, пачку соли и коробку спичек.

Марина собирала заказ медленно, словно давая мне время сорваться или начать оправдываться. Она то и дело бросала взгляды на мою перчатку, на мою прямую спину. Ей хотелось деталей. Ей хотелось знать, как именно я вышвыривала Игната и правда ли, что Любка кричала на всю улицу.

— Слышали мы… про грозу-то вчерашнюю, — осторожно начала Марина, придвигая ко мне хлеб. — Говорят, сильно у вас там… забор-то качало.

Я посмотрела ей прямо в глаза. Спокойно. Холодно. Так, как смотрю на трутня, мешающего в улье.
— Гроза была сильная, Марина. Но мусор из дома выметает не дождь, а хозяйка. Сколько с меня?

Она быстро назвала сумму, засуетилась с чеком. Я расплатилась и вышла. На крыльце женщины-сплетницы уже успели перегруппироваться, но стоило мне показаться, как они синхронно отвернулись.

Я шла обратно, и с каждым метром внутри меня росло тяжелое, свинцовое осознание. Это не просто сплетни. Это клеймо. Для них я больше не успешная бизнес-леди, не Медовая королева. Я — «та самая Зотова, у которой дочь мужа увела». Этот ярлык будет висеть на мне до конца дней, если я позволю ему приклеиться.

Они не винят Игната — в деревне мужик, гульнувший с молодой, часто вызывает лишь понимающие смешки. Они не винят Любу — «молодая, глупая, бес попутал». Они будут судить меня. За то, что не усмотрела. За то, что допустила. За то, что была слишком сильной, слишком богатой, слишком… «не такой».

На повороте к моему дому, у старого раскидистого дуба, я увидела Алешу. Он сидел на корточках, ковыряя прутиком землю, но при моем приближении вскочил, сминая в руках кепку. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени.

— Полина Сергеевна! — окликнул он меня, и голос его сорвался.

Я остановилась. Алеша всегда был тихим парнем, влюбленным в Любу с того самого момента, как она вернулась из города. Он помогал мне на пасеке, чинил заборы, и я всегда видела в нем доброго, но слабохарактерного парня.

— Что, Алеша? Если ты по поводу работы, то сегодня выходной.

— Да нет, я… я по поводу вчерашнего, — он подошел ближе, не смея поднять глаз. — Вы, Полина Сергеевна, не думайте… вы не одна такая. Все же видели.

Мое сердце пропустило удар.
— Что видели, Алеша? Говори прямо.

Он сглотнул, желваки на его лице заходили ходуном.
— Да всё. Еще прошлым летом… на старой вырубке, за Гнилым ручьем. Я там малину собирал, а они… машина Игната там стояла. И они в ней. И в лесу их видели, у Дальнего озера. Почти каждую неделю, как вы в город уезжали или на выставку.

Мир вокруг меня на мгновение потерял краски. Я смотрела на Алешу и видела, как его губы шевелятся, выдавая одно признание за другим.

— Почему ты молчал? — мой голос был тихим, похожим на шелест сухой листвы.

— А как сказать? — он наконец поднял на меня глаза, полные бессильной муки. — Кто я такой? Вы же на него дышать боялись, светились вся, когда он рядом. Игнат Борисович то, Игнат Борисович сё… Я думал, может, вы сами знаете и прощаете. Или… или что я лезу не в свое дело. Село-то всё знало, Полина Сергеевна. Только вам не говорили. Жалко было.