Развод в 55: Смирюсь и Справлюсь

Глава 2

Какое-то время я лежала на кровати, глядя в потолок с той самой злосчастной трещиной, и глупо надеялась, что вчерашний вечер мне приснился. Ну, бывает же такое? Кошмар. Дурное наваждение после бокала наливки. Сейчас я встану, выйду на кухню, а он там сидит в своих старых трениках с вытянутыми коленками, пьет чай и читает газету. Скажет: «Надюха, доброе утро, чего там на завтрак?».

Но потом взгляд упал на пол. Там, у двери, валялся осколок от разбитого бокала, который я пропустила, когда подметала. Он блестел в луче зимнего солнца как маленькое злое лезвие.

Не приснилось.

Я села на кровати. Голова была тяжелой, словно набитой ватой. Во рту пересохло. Сердце бухало где-то в горле, тяжелое и неуклюжее.
— Так, Надя. Соберись, — скомандовала я себе вслух. Голос прозвучал жалко и скрипуче.

Я встала. В ушах до сих пор стоял визгливый смех этой Иры про «тетку» и носки. Надела темные брюки, которые стройнили (как мне казалось), и свежую блузку. Причесалась, тщательно укладывая седеющие пряди. Даже губы подкрасила — чуть-чуть, для уверенности.

Зачем? Кого я хотела обмануть?

В глубине души, там, где еще жила наивная девочка Надя, теплилась надежда. Может, он сейчас придет? Побитый, виноватый. Скажет, что перебрал, что бес попутал, что эта девица его опоила? Ведь тридцать лет, господи... Разве можно тридцать лет перечеркнуть одним вечером? Мы же с ним пуд соли съели. Я его с язвой выхаживала, он меня с роддома встречал...

***

Звук ключа в замке раздался ровно в десять.
Этот звук я знала наизусть. Чуть с нажимом, потом два поворота влево. Раньше этот звук означал: «Папа дома, сейчас будем ужинать». Теперь он звучал как скрежет металла по стеклу.

Я вздрогнула и выпрямилась, сцепив руки в замок так, что костяшки побелели.
Дверь открылась.

Виктор вошел быстро, по-деловому. На нем были джинсы и свитер, который я подарила ему на прошлый Новый год — шерстяной, колючий, он его не любил, но надел. В руках он держал две огромные клетчатые сумки. Такие, с какими в девяностые челноки ездили в Турцию. И пустую спортивную сумку через плечо.

Он был трезв. Выбрит. И абсолютно чужой.

— Витя... — я сделала шаг навстречу. Язык не слушался. — Чай будешь? Я... я оладьи могу быстро завести. Или яичницу с помидорами, как ты любишь?

Он даже не разулся. Опять. Прошел в коридор, поставил сумки на пол. Взгляд его скользнул по мне, но не задержался. Так смотрят на мебель, которая мешает пройти.

— Не надо, — сухо бросил он. — Я не завтракать пришел. Я за вещами.

Он посмотрел на часы.
— У меня мало времени. Ира внизу в машине ждет. Мы торопимся, нам еще в мебельный заехать надо.

Ира ждет. В машине. Наверняка сидит на переднем сиденье, на моем месте, и красит свои губы, глядя в зеркальце, которое Витя протирал для меня.
Меня словно ударили под дых. Вся моя утренняя подготовка, подкрашенные губы, чистая блузка — всё это было зря. Ему было плевать.

— В мебельный? — тупо переспросила я. — Зачем?

— Кровать покупать, — буркнул он, открывая шкаф-купе в прихожей. — На том диване спать невозможно, пружины в ребра впиваются.

Он начал сгребать свои куртки. Хватал всё подряд: старый пуховик для рыбалки, демисезонную ветровку, даже мой зонт прихватил, но потом, подумав, швырнул обратно на полку.

— Витя, объясни, — я встала в дверях спальни, преграждая ему путь. Меня начало трясти. — Просто объясни мне. За что? Что я сделала не так? Я же... я же всю жизнь на тебя положила!

Он остановился. В руках у него была стопка рубашек. Он медленно повернулся ко мне, и я увидела в его глазах раздражение. Не вину. Раздражение человека, которого отвлекают от важного дела назойливой мухой.

— «Положила», — передразнил он. — Вот именно, Надя. Положила. И меня этим придавила. Ты когда в последний раз в зеркало смотрела? Не чтобы морщины считать, а чтобы женщину увидеть?

— Я работаю... — начала я, но он перебил.

— Ты не живешь, ты функционируешь! — голос его повысился. — Дом — работа — дача — внук. «Витя, надень шапку», «Витя, не ешь острое», «Витя, померь давление». Я мужик, Надя! А не инвалид, которого надо овсянкой с ложечки кормить!

— Я заботилась... — слезы подступили к глазам, горячие, обидные. — У тебя гастрит, тебе нельзя жареное...

— Да плевать мне на гастрит! — рявкнул он, швыряя рубашки в сумку. — С Ирой я забыл, где у меня желудок находится! Потому что она живая! С ней весело! Она смеется, она хочет чего-то, она в кино хочет, в ресторан, на море! А ты? «Давай сэкономим, давай на даче крышу перекроем». Скучно мне с тобой, Надя. Смертельно скучно. Ты стала теткой. Уютной, домашней, скучной теткой. А я еще не дед.

Каждое его слово падало, как камень. Тяжелый, грязный булыжник.
Значит, забота — это скука. Значит, экономия ради семьи — это «тетка». Значит, тридцать лет верности — это пустой звук, потому что с ней «весело».

Он оттолкнул меня плечом и прошел в спальню. Открыл ящик с бельем. Начал выгребать носки, трусы, майки. Я смотрела, как его руки — те самые руки, которые когда-то обнимали меня, — деловито, без капли сантиментов, пакуют его жизнь в клетчатую сумку.

Вдруг он замер. Полез в нижний ящик комода, где лежали документы и аптечка.
Я увидела, как он достал тонометр. Хороший, японский, электронный. Я подарила его ему на двадцать третье февраля, копила два месяца. Он тогда еще ворчал: «Зачем тратилась?».

— А это тебе зачем? — спросила я тихо. — Ты же «молодой орел». У тебя же с Ирой ничего не болит.

Виктор на секунду смутился, но тут же набычился.
— Пригодится. Мало ли. Вещь дорогая. И вообще, я его тоже покупал, с общей кассы.

— Это мой подарок! — выкрикнула я. Меня накрыло. Не из-за тонометра. А из-за мелочности. Из-за того, что он, уходя в «новую, яркую жизнь», мародерит в старой, забирая прибор для измерения давления. — Положи на место!

— Еще чего! — он сунул коробку в сумку, поглубже, между свитерами. — Тебе в поликлинике померяют, ты там работаешь. А мне надо. И блендер я заберу. Ира смузи любит делать по утрам.