Развод в 55: Смирюсь и Справлюсь

Глава 3

Понедельник — день тяжелый. Эту простую истину знают все, но для меня этот понедельник грозил стать не просто тяжелым, а невыносимым. Это был мой первый выход «в люди» в новом статусе. Статусе брошенной жены.

Я стояла в прихожей, застегивая пуговицы на пальто. Пальто было добротное, темно-синее, с воротником из чернобурки, купленное три года назад. Тогда Витя сказал: «Надь, ну куда тебе такое дорогое? В поликлинику бегать?». А я купила. Словно чувствовала, что настанет день, когда мне понадобится броня.

Я посмотрела в зеркало. Лицо вроде бы пришло в норму после выходных слез, но глаза... Глаза выдавали. В них поселилась какая-то затравленная настороженность. Мне казалось, что у меня на лбу теперь горит неоновая вывеска: «Муж ушел к молодой».

— Ничего, Надя. Спину ровнее, — скомандовала я себе. — Ты ничего не украла, никого не убила. Это тебе должно быть стыдно, Виктор Сергеевич, а не мне.

Я глубоко вздохнула и толкнула входную дверь.

Подъезд встретил меня привычным запахом жареного лука и сырости. Я спускалась по лестнице, прислушиваясь к звуку своих шагов. Обычно в это время я выбегала бодрая, здоровалась с соседями, обсуждала погоду. Сегодня мне хотелось стать невидимкой. Раствориться в серых бетонных стенах.

На первом этаже, у почтовых ящиков, копошилась Тамара Ивановна из двенадцатой квартиры. Главное «информбюро» нашего двора. Если Тамара Ивановна что-то узнала в восемь утра, к девяти об этом будут знать даже голуби на крыше.

Я попыталась проскользнуть мимо, уткнувшись носом в воротник.
— Надежда! — окликнула она. Голос был елейный, с приторной ноткой сочувствия, от которой сводит скулы. — А я смотрю, ты одна идешь. А где ж Виктор? Обычно он тебя подвозил, если смена совпадала.

Я замерла. Сердце ухнуло куда-то в сапоги. Она знала. Я видела это по её бегающим, жадным глазкам. Она не спрашивала, она проверяла информацию. Видимо, Людмила Сергеевна, гулявшая на моем «празднике», уже доложила обстановку.

— У Виктора свои дела, у меня свои, — сухо ответила я, не сбавляя шага.

— Ой, да ладно тебе темнить, Надь, — Тамара Ивановна отлипла от ящиков и шагнула мне наперерез. — Весь дом видел, как он в субботу с чемоданами выходил. И краля эта с ним, в розовой курточке. Тьфу, прости господи, проститня какая-то! И как только земля носит?

Она говорила это якобы с поддержкой, но я слышала в её голосе плохо скрытое торжество. В нашем маленьком Зареченске чужая беда — это лучшее развлечение. Особенно если беда случилась у той, у кого все было «правильно».

— Мы разъехались, Тамара Ивановна. Так бывает, — отчеканила я, чувствуя, как пылают щеки. — Извините, я на работу опаздываю.

Я выскочила на морозный воздух, как из душегубки. Спину жгло. Я чувствовала, как она смотрит мне вслед, как уже достает телефон, чтобы позвонить следующей подруге: «Да, точно! Сама призналась! Бросил её, как пить дать!».

До поликлиники я не шла, а бежала. Мне казалось, что каждый встречный — дворник дядя Паша, продавщица в киоске «Союзпечать», даже бродячий пес Тузик — все смотрят на меня с жалостью. «Смотрите, вот идет Надя. Тридцать лет горбатилась на семью, а теперь никому не нужна».

В поликлинике пахло хлоркой, спиртом и дешевым растворимым кофе. Этот запах всегда меня успокаивал — здесь был мой мир, моя территория, где я была уважаемой Надеждой Петровной, старшей медсестрой, у которой «легкая рука».

Но сегодня всё было иначе.

Когда я вошла в сестринскую, разговоры резко оборвались. Тишина наступила такая плотная, что её можно было резать скальпелем. Зиночка, которая еще в пятницу пила мою наливку и хвалила холодец, поспешно уткнулась в журнал учета кварцевания. Санитарка тетя Паша, мывшая пол, вдруг начала остервенело тереть шваброй один и тот же угол.

— Доброе утро, — сказала я, проходя к своему шкафчику. Голос прозвучал неестественно громко.

— Доброе, Петровна, — отозвалась тетя Паша, не поднимая головы. — Чайник еще горячий, будешь?

— Буду.

Я переодевалась, чувствуя на себе взгляды. Они скользили по моей спине, оценивали, искали следы горя. Заплакала? Похудела? Осунулась?

— Надь... — начала Зиночка осторожно. — Ты как? Мы тут с девчонками думали... Может, тебе подмениться на пару дней? Отгулы взять? Ну, нервы подлечить, в себя прийти.

— С чего бы это мне нервы лечить? — я резко захлопнула дверцу шкафчика. Металлический лязг прозвучал как выстрел. — У меня работы полно. Отчеты за месяц не сданы, вакцинацию надо планировать.

— Да мы же как лучше хотим, — вздохнула регистратор Тамара, выглядывая из-за перегородки. — Мужики — они же как дети малые. Или как кобели. Побегает твой Виктор, хвост поджимет и вернется. Куда он денется-то? У него же радикулит, кто ему спину мазать будет, эта фифа, что ли?

— Девочки! — я повернулась к ним. Лицо горело. — Давайте закроем тему. Моя личная жизнь — это моя личная жизнь. У нас прием через десять минут. Марш по кабинетам!

Они замолчали, но я видела в их глазах эту липкую, унизительную жалость. Они жалели меня, как жалеют безнадежного больного, которому врач только что озвучил диагноз, а он сам еще не понял. «Бедная баба. В пятьдесят пять остаться одной — это приговор».

Весь день прошел как в тумане. Я механически ставила уколы, заполняла карточки, улыбалась пациентам.
— Надежда Петровна, а что вы сегодня такая бледная? — спросила одна бабушка, постоянная пациентка. — Не захворали?

— Давление, Марья Ивановна. Погода меняется, — врала я.

Погода и правда менялась, но не на улице, а в моей жизни.

В пять вечера я вышла с работы. Темнело рано. Фонари заливали заснеженные улицы желтым, мертвенным светом. Я шла к остановке автобуса, глядя под ноги, чтобы не поскользнуться на наледи, которую наши коммунальщики, как всегда, проспали.

Ноги сами, по привычке, выработанной годами, повернули не к дому, а к Центральному рынку.
Я остановилась у ворот.
«Зачем? — спросила я себя. — Дома пусто. Холодильник забит едой с юбилея, которую некому есть. Тебе не надо покупать свежий творог для Вити. Не надо выбирать мясо для его любимых котлет».