Развод в 55: Смирюсь и Справлюсь

Глава 5

Вторник тянулся, как пережаренная резина.
После работы я вернулась домой и по привычке щелкнула выключателем в коридоре. Лампочка моргнула и погасла. Перегорела.
Я стояла в темноте, сжимая в руках пакет с кефиром, и чувствовала, как к горлу подкатывает ком. Раньше это была не моя забота. «Витя, лампочка!» — кричала я, и через пять минут свет горел. Теперь я должна была искать табуретку, лезть под потолок, рискуя навернуться со своим артритом, и вкручивать эту проклятую лампочку сама.

Я прошла на кухню, не разуваясь. Села на табурет.
Тишина в квартире была плотной, ватной. Она давила на уши. Я попыталась читать — взяла с полки какой-то любовный роман в мягкой обложке, купленный сто лет назад в дорогу. «Герцог обнял Аманду, и её сердце затрепетало...»
Тьфу.
Я захлопнула книгу. Какая Аманда? Какой герцог? Тут вон, герцог Зареченского уезда сбежал с казной, оставив герцогиню с перегоревшей лампочкой.

Телефон на столе ожил внезапно, заставив меня вздрогнуть.
На экране высветилось: «Витя».
Сердце по инерции, выработанной за тридцать лет брака, радостно екнуло, но тут же упало вниз, вспомнив рынок, бастурму и чужие духи.

Я смотрела на экран, не решаясь взять трубку. Зачем он звонит? Каяться? Проситься назад? Или добить?
На пятом гудке я провела пальцем по экрану.

— Алло, — голос прозвучал сухо, как осенний лист.

— Надь, привет! — голос Виктора был бодрым, даже наглым. Так он обычно разговаривал, когда был уверен в своей правоте. — Слушай, дело есть. Я там, когда собирался, забыл пакет с лекарствами. Ну, тот, где мазь моя, «Вольтарен», и носки теплые, серые, которые ты вязала. Собери, а? Я завтра мимо проезжать буду, заскочу, заберу. А то спину тянет сил нет, продуло где-то.

Я онемела.
Я отодвинула телефон от уха и посмотрела на него, как на ядовитую змею.
Он серьезно?
Он обокрал меня, опозорил перед всем городом, бросил, как старую ветошь, а теперь звонит и просит... носки?

— Витя, — медленно проговорила я, стараясь, чтобы голос не дрожал от бешенства. — Ты ничего не перепутал?

— В смысле? — искренне удивился он. — Надь, ну ты чего начинаешь? Мы же родные люди, не чужие. Ну, разъехались, с кем не бывает. Ты ж медсестра, ты понимать должна — спина болит. Тебе жалко, что ли?

— Жалко, — отрезала я. — В аптеке купишь. У тебя на карте пятьдесят тысяч моих денег. На десять тюбиков хватит. А носки пусть тебе твоя Ира вяжет. Или она только языком чесать умеет?

В трубке повисла пауза. Я слышала, как он сопит. Обиделся. «Обслуга» взбунтовалась.

— Злая ты, Надька, — буркнул он наконец, и тон его сменился на официально-холодный. — Ладно, черт с ними, с носками. Нам поговорить надо. Серьезно. Насчет дачи.

— Насчет дачи говорить нечего. Она моя.

— Это мы еще посмотрим, чья она. Короче, приезжай к Марине. Я сейчас к ней поеду, внука проведать. Там и поговорим, на нейтральной территории. Чтобы ты мне тут истерики не закатывала и посуду не била. Через час жду.

Гудки.
Он бросил трубку первым.

Я сидела, глядя на погасший экран.
К Марине. К дочери.
Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. Почему к Марине? Почему не в кафе, не на улице? Он ищет союзников? Или хочет ударить по самому больному — использовать детей как рычаг?

Я встала. Вкручивать лампочку расхотелось.
Надо ехать. Дачу я ему не отдам. Это не просто шесть соток. Это моя жизнь. Это яблоня «Белый налив», которую мы сажали, когда внук Лешка родился. Это пионы, которые я выписывала из голландского каталога. Это место, где я пряталась от городской суеты и чувствовала себя хозяйкой.
А теперь он хочет привезти туда эту... в белой шубке? Чтобы она топтала мои грядки своими шпильками?
Только через мой труп.

***

Дверь мне открыл зять, Костя. Он был в растянутых спортивных штанах и майке-алкоголичке, с телефоном в руке.
— О, теща, здрасьте, — буркнул он, не отрывая глаз от экрана, где бегали какие-то человечки. — Проходите, там этот... ваш... сидит уже.

В квартире дочери пахло жареным луком, детской присыпкой и бедностью. Той самой, липкой бедностью молодых семей, когда ипотека съедает весь бюджет, обои в коридоре отклеиваются, а на новые нет денег. Игрушки валялись по всему полу вперемешку с обувью.

Я прошла на кухню.
Картина, которую я увидела, была достойна обложки журнала «Семейное счастье».
Виктор сидел за столом, прихлебывая чай из моей любимой кружки (которую я когда-то подарила Марине). Перед ним стояла тарелка с печеньем. А на коленях у него сидел пятилетний Лешка и с восторгом крутил в руках огромного, яркого робота-трансформера.

— Пиу-пиу! Деда, смотри, он стреляет! — визжал внук.

— Конечно, стреляет, Леха! Это ж крутой робот, дед тебе фуфло не купит! — самодовольно гудел Виктор, гладя внука по голове.

Марина стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Выглядела она измученной: волосы собраны в неряшливый пучок, под глазами круги, халат несвежий.

Увидев робота, я почувствовала укол. Такая игрушка стоит тысячи три, не меньше.
Он купил её на те деньги, что украл у меня.
Он играет в доброго дедушку за мой счет.

— Здравствуй, Марина, — сказала я, игнорируя Виктора.

— Привет, мам, — дочь мельком глянула на меня и отвела глаза. — Чай будешь?

— Не буду. Я ненадолго.

Виктор опустил внука на пол.
— Беги, Лешка, поиграй в комнате. Нам с бабушкой поговорить надо. Взрослые дела.

Лешка убежал, прижимая к груди дорогой подарок.
Виктор откинулся на спинку стула, сцепил пальцы в замок на животе.

— Ну, присаживайся, Надя. В ногах правды нет.

Я села на краешек табурета, максимально далеко от него.
— Говори. Что тебе нужно?

— Мне нужно решить вопрос с имуществом, — начал он тоном делового партнера. — Квартиру мы, понятно, делим. Я пока у Иры поживу, но свою долю деньгами заберу позже. А вот дача... Дача нам нужна сейчас.