Развод в 55: Смирюсь и Справлюсь

Глава 7 (Виктор)

от лица Виктора

Будильник на телефоне взвыл в шесть тридцать утра. Звук был мерзкий — какая-то электронная пищалка, которую Ира поставила мне вчера «по приколу». Сказала, что под классическую мелодию просыпаются только пенсионеры.

Я открыл один глаз. В комнате царил серый полумрак. Сквозь тонкие, дешевые шторы пробивался уличный фонарь, выхватывая из темноты гору одежды на стуле и пыльный угол шкафа.

Первым, что я почувствовал, была не бодрость духа, а боль. Тупая, ноющая боль в пояснице, отдающая в правую ногу.
Проклятый диван.
Эта «лежбище любви» с выпирающей пружиной за три ночи превратило мой позвоночник в вопросительный знак. Новый диван так и не купили.

Я попытался повернуться и сдержал стон. Шею заклинило так, будто я всю ночь разгружал вагоны головой.

— М-м-м... — простонал я, пытаясь нащупать одеяло.

Рука схватила пустоту. Я лежал, скрючившись в позе эмбриона, прикрытый лишь краем простыни, а все одеяло, включая мой пуховик, который я накинул сверху с вечера, было намотано коконом на Иру. Она спала сладко, раскинувшись на «моей» половине, и тихонько посапывала. Ей было тепло. Ей было удобно.

Меня же колотило от утреннего озноба. В этой квартире, кажется, вообще не топили. Или стены были из картона.
Я сел, растирая онемевшую шею. Во рту было гадко, словно кошки нагадили. Металлический привкус желчи — верный привет от моего гастрита. Вчерашняя пицца с пепперони и дешевое пиво, которым мы «полирнули» ужин, передавали пламенный привет.

Я покосился на Иру. В полумраке она выглядела... обычно. Растрепанные волосы, след от подушки на щеке, приоткрытый рот. Куда делась вчерашняя королева в шубке? Сейчас передо мной лежала просто чужая женщина, которая заняла все одеяло.

— Ира... — позвал я хрипло. — Ир, вставай. Шесть тридцать.

Она даже не шелохнулась.

— Ира! — я тронул её за плечо. — Мне на работу. Кофе бы...

— Отвали... — пробормотала она, не открывая глаз, и дернула плечом, сбрасывая мою руку. — Я во вторую сегодня. Дай поспать. Чайник на кнопке.

И снова зарылась носом в подушку.
Я замер с протянутой рукой.
«Чайник на кнопке».

Дома... Черт, я запретил себе это слово. В той квартире, у Нади, в шесть тридцать на кухне уже горел теплый свет. Пахло овсянкой или сырниками. Рубашка висела на спинке стула, теплая, только что из-под утюга. Надя, уже причесанная, в своем аккуратном халатике, наливала мне чай и спрашивала: «Витя, тебе бутерброд с сыром или с маслом?».

А здесь — «отвали».

Я встал, чувствуя, как хрустят колени. Пол был ледяным. Тапочек у меня не было — я забыл их забрать, а Ира сказала, что «мужчины в тапках — это антисекс». Ну да, конечно. А простатит — это, видимо, вершина эротики.

Я поплелся в ванную. В зеркале отразился помятый мужик с мешками под глазами и трехдневной щетиной.
«Тигр, — с горечью подумал я. — Облезлый ты тигр, Витя».

Воды горячей пришлось ждать минут пять, пока она стечет. Я умывался ледяной, фыркая и матерясь про себя. Полотенце было одно на двоих, влажное и пахнущее Иркиными сладкими духами. Вытирать им лицо было неприятно, словно целуешься с парфюмерной фабрикой.

Вернувшись в комнату, я начал квест «найди одежду».
Мои сумки так и стояли в углу, неразобранные. Шкаф был забит Иркиными тряпками, мне выделили одну полку внизу, до которой с моей спиной еще надо было дотянуться.

Я вытащил рубашку. Голубую, офисную.
Она была похожа на половую тряпку, которой мыли палубу, а потом высушили в скомканном виде.
— Твою ж мать... — выдохнул я.

— Ира! — гаркнул я, теряя терпение. — Ира, где утюг?

— На балконе посмотри... — донеслось из-под одеяла глухое бормотание. — Или у соседки... Не гуди, Вить! Голова болит!

На балконе было минус двадцать. Утюга там не оказалось, зато была лыжа (одна) и банка с окурками.
Я вернулся в комнату злой как черт.

— Нет там утюга! Ты хозяйка или кто? Мне на смену идти, я начальник участка! Как я в таком виде пойду?

Ира резко села на постели. Волосы стояли дыбом, тушь под глазами размазалась.
— Слушай, ты! — взвизгнула она. — Я тебе не нанималась в прачки! И не в мамки! Нужен утюг — купи! Хочешь жрать — заработай на ресторан! Достал уже своим нытьем. Три дня живем, а ты только и делаешь, что кряхтишь да требуешь. «Подай, принеси, погладь». Ты мужик или бытовой инвалид?

Она швырнула в меня подушкой и снова упала на матрас, накрывшись с головой.
— Дверь закрой с той стороны. И ключи не забудь.

Я стоял посреди комнаты с мятой рубашкой в руках, оплеванный и униженный.
«Бытовой инвалид».
Вот, значит, как? Когда я ей бастурму покупал и на машине катал, я был «тигр». А как попросил рубашку погладить — инвалид?

Я надел рубашку так. Пытался разгладить руками, брызгал водой, но толку было мало. Ткань топорщилась, воротник лежал криво. Натянул сверху свитер, надеясь, что он скроет этот позор. Свитер кололся.

На кухне меня ждал второй акт марлезонского балета.
Гора посуды в раковине стала, кажется, еще выше. На столе засохли круги от вчерашнего пива и крошки от чипсов.
Я открыл холодильник.
Внутри было грустно, как на кладбище в дождь. Одинокий сморщенный кусок пиццы, банка энергетика и Иркин йогурт с киви. Хлеба нет. Масла нет. Яиц нет.

Живот свело голодной судорогой. Желудок требовал теплой, обволакивающей каши. Или хотя бы омлета.
Я достал йогурт. Срок годности истекал сегодня. Открыл, сунул в рот ложку.
Кислота обожгла язык. Киви. Терпеть не могу киви, от него у меня сразу изжога.

Я швырнул баночку в мусорное ведро. Она ударилась о край и перевернулась, заляпав пол белой жижей.
— Да пошло оно все! — рыкнул я.

Вытирать не стал. Пусть «хозяйка» вытирает.
Схватил куртку, сумку и вылетел из квартиры, хлопнув дверью так, что, надеюсь, у Иры с потолка штукатурка посыпалась прямо в кровать.