Развод в 55: Смирюсь и Справлюсь

Глава 8

Четверг накатил на меня волной отрезвления.
Эйфория от вчерашнего «праздника непослушания» — новой стрижки, бордовых ногтей и пиццы на ночь — к вечеру начала выветриваться, как дешевое шампанское. Осталась только головная боль и липкий осадок страха.

Я вернулась с работы, по привычке оглядываясь на окна. Света не было. Естественно. Кто его зажжет? Домовой?
В квартире стоял тот особый, пыльный запах одиночества, который я раньше замечала только у старых дев. Теперь это был мой запах.

Я подошла к зеркалу в прихожей.
Новая стрижка, которую сделала волшебница Лена, отлично держала форму даже после самостоятельной укладки, цвет волос — насыщенный каштан — все еще радовал глаз, скрывая предательскую седину. Ногти цвета спелой вишни смотрелись на моих руках чужеродно, словно я украла их у какой-то другой, смелой и роковой женщины, а сама осталась прежней Надей, которая экономит на спичках и плачет в подушку из-за предательства дочери.

— Ну и что дальше, Надежда Петровна? — спросила я свое отражение. — Накрасилась, приоделась. А зрители где?

Телефон молчал. Виктор не перезванивал. Видимо, моя вчерашняя выходка — сброшенный звонок — оскорбила его тонкую душевную организацию до глубины души. Марина тоже не звонила. Отрабатывала свои тридцать сребреников молчанием.

Я побрела на кухню. Есть не хотелось. Вчерашняя пицца лежала в коробке сухим укором моей совести.
Настроение ползло вниз, к отметке «зарыться под одеяло и выть». Мне снова стало жалко себя. До слез, до дрожи.

И тут в дверь позвонили.
Звонок был настойчивый, требовательный. Короткий-длинный-короткий.
Так звонил только один человек в моей жизни.

Я распахнула дверь.
На пороге, занимая собой почти все пространство лестничной клетки, стояла Люба. Моя школьная подруга, дважды разведенная, трижды счастливая, ныне — директор небольшого продуктового рынка на окраине. Женщина-танк, женщина-праздник.

В одной руке она держала пузатую бутылку армянского коньяка, в другой — перевязанную бечевкой коробку с тортом.

— Открывай, сова, медведь пришел! — гаркнула она, сверкая золотым зубом (единственным, который она принципиально не меняла на керамику, называя «своей фишкой»). — Я звоню-звоню, абонент в астрале. Думала, ты тут уже в петле качаешься или вены пилкой для ногтей пилишь.

Она ввалилась в прихожую, принеся с собой запах мороза, дорогих тяжелых духов и какой-то неуемной жизненной энергии.
— Люба... — я растерянно отступила. — Ты какими судьбами?

Люба скинула роскошную шубу (норка, «в пол», её гордость), бросила её прямо на пуфик и уставилась на меня. Её подведенные черным карандашом глаза расширились.

— Мать честная... — выдохнула она, обходя меня по кругу. — Ты глянь на неё! Прическа! Цвет — огонь! А когти-то, когти! Вампирша!

Она схватила мою руку, рассматривая маникюр.
— Бордо? Ты?! Я думала, ты до гробовой доски будешь с этим своим «телесным» ходить, чтоб муженька не смущать. Ну, Надька, ну даешь! А говорила — умираю, жизнь кончена. Да ты ж цветешь и пахнешь!

— Это я вчера... психанула, — смущенно пробормотала я, но внутри стало тепло от её похвалы. — На его заначку.

— Ай, молодец! Ай, умница! — Люба хлопнула меня по плечу так, что я чуть не присела. — Правильно! С паршивой овцы хоть шерсти клок. А тут не клок, тут целый начес! Всё, веди на кухню. Будем проводить реанимационные мероприятия. У меня «Наполеон» свежайший, сама у своих девочек в кондитерской отжала, еще теплый.

***

Через десять минут мы сидели на кухне.
На столе стояли две пузатые рюмки, нарезанный лимон (Люба привезла с собой, зная, что у меня может не быть) и тот самый «Наполеон», пахнущий ванилью и детством.

— Ну, рассказывай, — скомандовала Люба, опрокинув первую рюмку и даже не поморщившись. — Хроники пикирующего бомбардировщика. Что там твой «орел»? И что там твоя Маринка учудила?

Я рассказала.
Всё, как на духу. И про бастурму на рынке, и про позорное бегство, и про Ирку на шпильках. И про встречу у дочери. Про пять тысяч рублей, за которые родная кровь продала нашу дачу.

Когда я дошла до момента с деньгами, голос мой сорвался. Я шмыгнула носом, готовая разрыдаться.
Люба слушала молча, только желваки на скулах ходили. Она не перебивала, не ахала. Она, как опытный хирург, давала гною выйти.

— Вот так, Люб... — закончила я, вытирая глаза салфеткой. — Одна я. Совсем одна. Дочь предала, муж ноги вытер. Кому я нужна такая? Старая, с дачей этой...

Люба налила по второй. Звонко стукнула бутылкой о стол.
— Так. Отставить мокроту.

Она посмотрела на меня жестким, пронзительным взглядом. В такие моменты я понимала, почему её боятся даже самые наглые поставщики на рынке.

— Во-первых, про Маринку. Больно? Да. Обидно? Безумно. Но давай честно, Надь. Кто её такой воспитал? Ты. Ты ей до тридцати лет сопли вытирала, ипотеку платила, внука нянчила по первому свистку. Она привыкла, что мама — это ресурс. А папа сейчас — это банкомат. Банкомат сломался, выдал другую бабу, но деньги-то плюет. Вот она и присосалась. Она не злая, Надь. Она слабая. И инфантильная. Пусть похлебает сама. Оставь её. Перебесится, поймет, почем фунт лиха, сама приползет.

— А Витя? — всхлипнула я. — Тридцать лет, Люба! Как он мог? «Скучная» я ему, видите ли! «Тетка»!

— Ой, я тебя умоляю, — Люба махнула рукой, откусывая огромный кусок торта. — «Тетка». Да он сам — дядька с простатитом в анамнезе. Надя, включи мозги. Это не ты плохая. Это у него батарейка садится. Кризис жанра. Ему кажется, что смерть уже за левым плечом стоит, вот он и дергается. Ирка твоя — это не любовь. Это таблетка от страха. Он думает, если молодуху завел, то и сам помолодел. Ага, щас. Физиологию не обманешь.

Люба усмехнулась, вспоминая что-то свое.
— Знаешь, как это бывает? Сейчас у них медовый месяц. Эйфория. Он петухом ходит. А потом начнется быт. У Ирки твоей ни борща, ни порядка. Она же хищница, ей брать надо, а не давать. А Витя твой привык, что он — пуп земли. Что ему носочки гладят и кашку варят.
— Он уже звонил, — мстительно вставила я. — Носки просил. И мазь для спины.