Развод в 55: Смирюсь и Справлюсь

Глава 12

Понедельник имеет свой особый цвет. Обычно он был для меня серым, как застиранная больничная простыня: ранний подъем, суета, сборы Виктора, его вечное ворчание «где мои носки» и тяжесть предстоящей недели.

Но этот понедельник был бордовым.
Цвета спелой вишни.
Именно такого цвета были мои ногти, когда я, проснувшись за пять минут до будильника, потянулась к тумбочке за телефоном. Я смотрела на свои руки и не узнавала их. Это были руки не уставшей медсестры, которая тридцать лет тащила на себе быт, а руки женщины, у которой есть тайна.

В квартире было тихо. Но эта тишина больше не казалась мне пустой или зловещей. Она была... прозрачной. Свежей, как воздух после грозы. Никто не гремел кастрюлями, не требовал глаженую рубашку, не включал телевизор на полную громкость.
Я принадлежала сама себе.

Вместо привычной бесформенной туники, в которой удобно бегать по этажам, я достала из шкафа белую блузку. Приталенную, с аккуратным воротничком-стойкой. Юбка-карандаш, которая висела без дела года два («Куда тебе в ней, Надь, ты же не на парад», — говорил Витя), села идеально.
Я нанесла каплю «Climat» за уши. Аромат смешался с запахом свежесваренного кофе, и от этого сочетания у меня вдруг выпрямилась спина.

— Доброе утро, Надежда Петровна, — сказала я своему отражению. — Идем украшать мир. Или хотя бы процедурный кабинет.

***

В поликлинике №2, как всегда по утрам, царил организованный хаос. Пахло хлоркой, бумажной пылью и тем непередаваемым запахом казенного учреждения, который не выветривается даже после евроремонта.
В ординаторской уже гудели. Медсестры, сбившись в стайки, обсуждали выходные, цены на сахар и гололед.

Когда я вошла, гул на секунду стих.
— Ого! — Зиночка, наша старшая акушерка, поправила очки на носу. — Петровна, ты ли это? Прямо француженка! Маникюр, укладка... Влюбилась, что ли?

— В себя, Зина, — улыбнулась я, вешая шубу в шкаф. — Решила, что пора.

— И правильно! — подмигнула мне Тамара из регистратуры, женщина с громким голосом и локаторами вместо ушей. — Твой-то, говорят, в субботу на авторынке резину продавал? Видели его. Зеленый весь, дерганый. Видать, молодуха соки пьет, а кормить забывает.

Я промолчала, лишь пожала плечами. Мне было странно это слышать. Словно говорили о каком-то дальнем родственнике, который попал в неприятности по глупости. Жалости не было. Злорадства — тоже. Было какое-то брезгливое равнодушие.

В этот момент дверь распахнулась, и вошла Марья Семеновна, наш главврач. Женщина строгая, но справедливая. Рядом с ней, возвышаясь на голову, шел мужчина.
Разговоры смолкли мгновенно.

— Коллеги, минуту внимания! — постучала Марья Семеновна ручкой по столу. — У нас пополнение. Прошу любить и жаловать, наш новый хирург, заведующий дневным стационаром — Петр Ильич Воскресенский. Переехал к нам из областного центра.

Я подняла глаза и невольно задержала дыхание.
Петр Ильич был... как бы это сказать... из другой породы. Не такой, как наши местные мужички — приземленные, суетливые, с вечными разговорами о рыбалке и гаражах.
Высокий, подтянутый. Благородная седина на висках, аккуратная стрижка. Идеально выглаженный халат, из-под которого виднелся воротник белоснежной рубашки и галстук. Лицо у него было спокойное, умное, с тонкими морщинками у глаз, которые бывают у людей, много повидавших, но не озлобившихся.

— Доброе утро, — сказал он. Голос у него оказался глубоким, бархатистым баритоном. Не громким, но таким, что его хотелось слушать. — Рад присоединиться к вашему коллективу. Надеюсь, сработаемся.

Он обвел взглядом присутствующих. Когда его глаза — серые, внимательные — остановились на мне, я почему-то смутилась и поправила воротничок блузки. Он едва заметно кивнул, словно приветствуя лично меня, и перевел взгляд дальше.

— Ох, девочки... — выдохнула Зиночка мне в ухо, когда начальство вышло. — Какой мужчина! А фамилия-то какая — Воскресенский! Как у попа или у графа. И кольца нет! Ты видела? Видела?

— Видела, Зина. Работать пора, — одернула я её, но сердце почему-то пропустило удар.
Приятный мужчина. Очень приятный. Витя на его фоне казался каким-то... помятым. Небрежным.
«Стоп, Надя, — одернула я себя. — Хватит сравнивать. Тебе мужики больше не нужны. У тебя план "Счастливая бывшая", а не "В активном поиске"».

***

День закрутился в привычном ритме. Капельницы, уколы, перевязки. «Сестричка, у меня вена плохая», «Сестричка, а больно не будет?», «Сестричка, я боюсь».
Я любила свою работу. Здесь я чувствовала себя нужной. Здесь мои руки знали, что делать, даже если голова была занята другим.

Ближе к обеду в процедурный привели Ивана Кузьмича — нашего постоянного пациента, вредного дедушку с хроническим бронхитом и полным набором старческих капризов.
— Не дамся! — вопил он еще в коридоре. — В прошлый раз мне Ленка всю руку исколола, синяк вон до сих пор! У меня вены — ниточки, а вы туда иглами тычете, как в подушку!

— Иван Кузьмич, успокойтесь, — уговаривала я его, усаживая на кушетку. — Это же я, Надя. Вы же знаете, я аккуратно.

— Надя, не Надя... Все вы живодеры! — он трясся мелкой дрожью, отдергивая руку. — Давление скачет, сердце колотится... Ой, плохо мне!

Я видела, что он не притворяется — страх у стариков бывает иррациональным. Вены у него и правда были сложные, «убегающие». А тут еще нервы — спазм сосудов, попасть будет трудно.
Я наложила жгут, пытаясь нащупать вену. Дед дернулся.
— Ай! Больно! Жмет!

Я начала нервничать. Пот выступил на лбу. В коридоре очередь, время идет, а я вожусь.
Дверь кабинета открылась.
Я думала, это Зина пришла на помощь, но на пороге стоял Петр Ильич. В руках у него была чья-то история болезни.

— Что у нас тут за шум, а драки нет? — спокойно спросил он, проходя в кабинет.

Иван Кузьмич замер с открытым ртом.
— Да вот... мучают ветерана, — пожаловался он, но уже тише.