Развод в 55: Смирюсь и Справлюсь

Глава 13

Вторник выдался на редкость суматошным. В поликлинике был день здорового ребенка, коридоры гудели, как улей, в который сунули палку. К вечеру голова напоминала чугунный котел, в котором кто-то забыл выключить огонь.

Раньше, в «прошлой жизни» (странно, всего полторы недели прошло, а кажется — годы), я бы помчалась домой, на ходу прикидывая, что быстрее приготовить: макароны по-флотски или ленивые голубцы. Витя не любил ждать ужин. Если в семь вечера тарелка не стояла на столе, он начинал демонстративно греметь дверцами шкафов и жевать сухари с видом мученика, умирающего от голода в Поволжье.

Но сегодня спешить было некуда.
Я вышла с работы, вдохнула морозный воздух и поняла, что домой не хочу. Точнее, хочу, но не к плите, а к отдыху.
Ноги сами повернули в сторону большого гипермаркета, сверкающего огнями витрин, как новогодняя елка.

Шопинг. Раньше это слово вызывало у меня нервный тик. Шопинг с Витей выглядел так: мы хватали тележку и неслись по рядам, сметая все, на чем висели желтые ценники. «Надя, бери гречку, три пачки, дешево!», «Надя, свинина по акции, жирная, на котлеты пойдет!», «Надя, зачем тебе этот йогурт, это химия, возьми сметану!».
Я была интендантом, обеспечивающим продовольствием небольшую армию в лице одного прожорливого мужа.

Сегодня я взяла маленькую, аккуратную корзинку.
Колесики тележки тихо шуршали по глянцевому полу. Играла ненавязчивая музыка. Вокруг ходили люди, но я чувствовала себя словно в капсуле спокойствия.

Я подошла к рыбному отделу. На льду, сверкая серебристой чешуей, лежала форель.
— Вам стейк или целиком? — спросил продавец в белоснежном фартуке.
— Стейк, пожалуйста. Вот этот, посередине.
— Отличный выбор. Лимончик возьмете?

Я взяла и лимон. И пучок рукколы, которую Витя называл «сорняком для коз». И баночку творожного сыра с зеленью. И авокадо — мягкое, спелое, а не те деревянные камни, что обычно лежат в ящиках.
Потом я завернула в винный отдел. Долго стояла перед полками, читая этикетки. Выбрала бутылку сухого белого вина. Италия. Не самое дорогое, но и не из пакета.

Я смотрела в свою корзину и видела там не продукты. Я видела там уважение к себе.
Да, это стоило дороже, чем макароны. Но я кормила одну женщину — себя. И эта женщина заслужила нормальный ужин, а не бесконечную экономию на спичках.

Настроение поднималось, как дрожжевое тесто. Я чувствовала себя европейской пенсионеркой из рекламы пенсионного фонда — ухоженной, спокойной, выбирающей сыр к вину. Эффект от вчерашнего комплимента Петра Ильича («золотые руки») все еще держал мою спину прямой, как струна.

Я свернула в отдел бакалеи, чтобы взять пачку хорошего кофе в зернах.
И тут я услышала этот голос.

— Вить, ну возьми! Ну по акции же! Три по цене двух!

Голос был визгливым, капризным и до боли знакомым. Он царапал слух, как гвоздь по стеклу.
Я замерла за стеллажом с крупами.

— Ира, — раздался в ответ глухой, унылый бас Виктора. — Куда нам столько пива? У меня желудок отваливается. Я соды вчера напился, до сих пор изжога. Давай лучше кашу возьмем? Овсянку. Или рис.

— Кашу?! — возмутилась невидимая пока Ира. — Ты что, в санатории? Мы сериал будем смотреть! Под кашу, что ли? Бери чипсы, вон те, с крабом, большую пачку. И пельменей захвати, там «Цезарь» дорогой, возьми эти, «Сибирские», на развес которые. Какая разница, тесто и мясо везде одинаковое.

— Там не мясо, там соя, — слабо сопротивлялся Виктор.

— Ой, не гуди! Ты мне айфон купил? Купил. Теперь экономить надо. Кредит сам себя не погасит. Грузи давай.

Я почувствовала, как губы сами собой растягиваются в злую усмешку. Экономить, значит. Кредит, значит.
«Сибирские на развес». Категория «Г», где «Г» означает совсем не «Герой».

Я могла бы развернуться и уйти. Сделать круг через отдел бытовой химии, чтобы не встречаться с ними.
Но почему я должна бегать? Это мой магазин. Мой вечер. И моя жизнь.
Я поправила воротник пальто, проверила, на месте ли сумка, и решительно выкатила тележку из-за укрытия.

Они стояли прямо посередине прохода, загородив путь к майонезу и кетчупам.
Картина была... живописная.

Виктор выглядел так, словно его пожевали и выплюнули. Он был в той самой куртке, в которой приезжал в гараж, только теперь на ней красовалось темное масляное пятно на рукаве. Лицо серое, под глазами мешки, щетина трехдневная, но не брутальная, а неряшливая. Он с тоской смотрел на полку с «Дошираком», словно видел там эликсир бессмертия.

Ира была под стать своему кавалеру. На ней был модный нынче костюм «оверсайз» какого-то ядовито-бежевого цвета. Огромное худи висело мешком, штаны с начесом делали её бедра необъятными. На голове — немытый пучок, стянутый резинкой. Никаких шпилек, никакой шубки. Быт сожрал «королеву» за неделю.

Их тележка была набита с горкой. Снизу — батарея пластиковых «полторашек» с самым дешевым пивом. Сверху — пакеты с майонезными соусами, чипсы, сухарики, какие-то яркие пачки с полуфабрикатами сомнительного качества. И, венчал эту пирамиду холестерина, огромный пакет дешевых пельменей, слипшихся в один ледяной ком.

— Осторожнее, — сказала я громко, подъезжая ближе.

Виктор вздрогнул и обернулся.
Увидев меня, он замер. Его взгляд метнулся к моей тележке.
Там, на чистом дне, лежал благородный стейк форели. Зеленый, свежий пучок рукколы. Авокадо. И бутылка вина с красивой этикеткой.

Я видела, как его кадык дернулся. Он сглотнул. Я знала этот взгляд — взгляд голодного мужчины, который понимает толк в еде. Он помнил, как я готовлю рыбу: в фольге, с травами, чтобы она таяла во рту.
Потом он перевел взгляд на свою тележку. На пельмени категории «Г».
И попытался закрыть её спиной. Неуклюже, суетливо. Как нашкодивший кот прикрывает кучку на ковре.

— Надя? — выдохнул он.

А потом его взгляд зацепился за бутылку вина.
Его глаза сузились. Лицо пошло красными пятнами. Ревность, смешанная с голодом — страшная смесь.
«Вино. Кому? Врачу этому? Воскресенскому?» — читалось на его лбу бегущей строкой.