Развод в 60: Дальше я как-нибудь Сама!

Глава 1. Брусничный пирог и чужой коврик для йоги

Песочное тесто с брусникой ведет себя как капризная невестка - чуть не досмотришь, и оно непременно осядет от малейшего сквозняка.

Я думала об этом, шагая по влажной лесной тропе. Тяжелая плетеная корзина ощутимо оттягивала правую руку. Внутри, заботливо укутанный в толстое льняное полотенце, дышал жаром тот самый идеальный пирог. Мой фирменный. Я встала сегодня в четыре утра, чтобы вымесить тесто в прохладной кухне, пока солнце еще не коснулось верхушек сосен за окном.

Сентябрьский лес пах прелой хвоей, мокрым мхом и надвигающейся осенью. Я глубоко вдохнула этот терпкий воздух. На мне была старая стеганая куртка, надежные резиновые сапоги, а на плече болталась брезентовая сумка с термосом. Я шла и чувствовала себя бесконечно правильной. Настоящей женой.

Моему мужу, Михаилу, сегодня исполнялось шестьдесят два года. Главный лесничий, хозяин тайги, гроза браконьеров. Он уехал на дальний кордон еще в среду, сославшись на то, что в пятнадцатом квадрате опять заметили следы незаконной вырубки.

- Поеду, подежурю пару ночей, Верочка, - сказал он тогда, пряча глаза и, как мне теперь кажется, слишком усердно перебирая рыболовные снасти. - Лес сам себя не сбережет.

И я, как верная боевая подруга, решила сделать ему сюрприз. Попросила соседа Петровича, водителя лесовоза, подбросить меня до кордона. Петрович свернул с трассы, протрясся двадцать километров по разбитой лесовозной колее и высадил меня у старой просеки, чтобы рев тяжелого мотора раньше времени не перебудил лес и не испортил мой сюрприз. Дальше он уехал на делянку, а мне до охотничьего домика оставалось пройти метров триста пешком. Петрович всю дорогу травил байки про медведей, а я улыбалась, придерживая корзину на коленях, и представляла, как обрадуется Миша горячему домашнему завтраку в своей суровой мужской берлоге. Обратно мы должны были вернуться вместе на его служебном УАЗике. Я даже скатерть новую дома постелила в ожидании праздника.

Лес расступился, открывая небольшую поляну.

Служебный темно-зеленый «УАЗ-Хантер» стоял на месте, припаркованный прямо у бревенчатого крыльца. Капот был покрыт крупными каплями утренней росы. Значит, никуда он в ночь не ездил. Сердце екнуло от радости - успела, застану прямо в постели.

Я поднялась по скрипучим деревянным ступеням. В сенях было сумрачно. Обычно здесь стоял густой, тяжелый дух: смесь ружейной смазки, дегтярного мыла, резины и застарелого табака. Это был запах моего мужа. Запах уверенной, немного грубоватой мужской жизни.

Но сегодня сени пахли иначе.

Я замерла, не успев поставить корзину на лавку. Воздух был пропитан чем-то чужеродным. Сладким. Приторным. Это был запах дорогой ванили, смешанный с нотами пачули и сандала. Так пахнет в элитных городских спа-салонах, куда моя городская невестка Алена ездит по выходным, но никак не в охотничьем срубе посреди Заповедного Лога.

Я медленно опустила взгляд на дощатый пол.

В углу, там, где обычно валялись Мишины растоптанные берцы 45-го размера, стояла пара изящных белоснежных кроссовок. Чистых. Городских. С розовыми шнурками. А рядом, аккуратно прислоненный к бревенчатой стене, стоял свернутый в рулон коврик для йоги. Фисташкового цвета. На ярлычке крупными буквами значилось: «Сделано из 100% переработанных материалов ради заботы о планете».

Я смотрела на этот коврик, и в голове почему-то крутилась совершенно идиотская мысль: интересно, как именно забота о планете связана с ночевкой в лесу моего мужа?

Руки сами собой крепче перехватили ручку корзины. Паники не было. Сердце не забилось в горле, в глазах не потемнело, как описывают в женских романах, которые я беру в поселковой библиотеке. Напротив, в голове стало необычайно ясно. Холодно и звонко, как бывает морозным январским утром, когда выходишь на крыльцо и чувствуешь, как замерзают волоски в носу.

Я сделала шаг к внутренней двери. Она была неплотно прикрыта. Из щели тянуло теплом натопленной с вечера печи и слышался ровный, раскатистый храп.

Я толкнула дверь плечом. Петли даже не скрипнули - Миша всегда тщательно за ними следил.

Комната была залита бледным утренним светом, пробивающимся сквозь небольшое окно. На широкой кровати, сколоченной из толстых досок, лежал мой муж. Одеяло сползло на пол. Миша спал на спине, широко раскинув руки. Рот его был приоткрыт, редкие седые волосы на груди забавно топорщились. В свои шестьдесят два он вдруг показался мне очень старым, грузным и каким-то нелепым.

А рядом с ним спала девушка.

Она лежала на боку, уткнувшись носом в его плечо. Одна ее тонкая, гладкая рука по-хозяйски покоилась на Мишином животе. На ней была только короткая шелковая маечка изумрудного цвета. Тонкие бретельки, идеальная кожа без единого изъяна, густые темные волосы, разметавшиеся по грубой перьевой подушке. Ей было не больше тридцати. Скорее всего, даже меньше.

Я стояла в дверях с брусничным пирогом в руках и проводила инвентаризацию собственной жизни. Сорок лет брака. Сорок лет выглаженных рубашек, сваренных борщей, прощенных грубостей и бесконечного понимания. Сорок лет я была его надежным тылом, его бесплатной обслугой, его удобной, незаметной Верой, которая всегда поймет и не будет задавать лишних вопросов.

И вот итог. Мой седовласый лесничий и девочка с экологичным ковриком для йоги.

Мой взгляд зацепился за ее руку. У нее был идеальный маникюр. Цвет лака - приглушенный оливковый. Я отметила про себя, что он безупречно сочетается с оттенком того самого коврика в сенях. Надо же, какая целеустремленность в подборе цветовой гаммы.

Я посмотрела на свои руки, сжимающие ручку корзины. Коротко остриженные ногти, кожа, загрубевшая от постоянной работы с землей и горячей сывороткой в сыроварне. Руки женщины, которая всю жизнь создавала уют для других.

Девушка во сне тихо вздохнула и плотнее прижалась к Михаилу. Он хрюкнул, причмокнул губами, но не проснулся. Сон алкоголика крепок, а то, что они вчера пили, было очевидно.