Развод в 60: Любовница с моим Лицом

Глава 1. Лицо на экране

Последняя пациентка пятничного списка попросила меня не выключать верхний свет.

- Под лампой хуже, зато честнее, - сказала она и села перед зеркалом.

Зою Барановскую выписали три дня назад после реконструктивной операции. Сегодня она приехала на перевязку в широком сером свитере, застегнутом не на те пуговицы, и всю дорогу от регистратуры держала правую руку прижатой к боку. Не потому, что так было нужно. Так ей казалось безопаснее.

Я поставила лоток на стол и поправила одноразовую пеленку.

- Честнее для кого?

- Для меня. Дома муж выкрутил в ванной две лампочки. Говорит, яркий свет раздражает глаза.

- А вас он не спрашивал?

- Меня сейчас лучше ни о чем не спрашивать. Я на все отвечаю грубо.

- Значит, отвечает живой человек, а не удобная пациентка.

Зоя фыркнула, но руку убрала. Я помогла ей снять свитер и расстегнуть послеоперационное белье. Делала это медленно, предупреждая о каждом движении. Люди часто думают, что после операции страшнее всего боль. На самом деле многим страшнее чужое лицо в тот момент, когда повязка снята. Врач смотрит на результат, родственник ищет повод ободрить, а женщина пытается понять, где теперь находится она сама.

Шов выглядел спокойно. Кожа без лишнего жара, края чистые, отек ожидаемый для этого срока. Я не сказала «все прекрасно». После серьезной операции слово «прекрасно» звучит как рекламная наклейка на закрытой коробке.

- Заживает по плану, - сказала я. - Вот здесь может тянуть сильнее к вечеру. Если покраснение выйдет за эту линию или поднимется температура, звоните дежурному врачу. Не мне в личные сообщения ночью, а по номеру, который указан в выписке.

- Вы умеете утешить.

- Я умею не врать.

- Поэтому я к вам и приехала.

Она посмотрела в зеркало. Верхний свет падал прямо, без милосердия, подчеркивал сероватую усталость кожи и мелкие сосуды у носа. Зоя не отвела глаз. Через минуту сама взяла край белья и аккуратно застегнула первую застежку.

Для пятничного вечера этого было достаточно.

Я проводила ее до двери, вернулась в перевязочную и закрыла контейнер с использованными материалами. Часы показывали без четверти восемь. На втором этаже «Контура» уже стихли шаги. Дневная смена ушла, уборщица закончила операционный коридор, а администратор Нелли дважды заглядывала ко мне и дважды сообщала, что нормальные люди в пятницу имеют право на ужин.

Нелли ждала у стойки, застегивая короткое бежевое пальто. Рядом стояла ее сумка, набитая так, будто она собиралась не домой, а в недельную эвакуацию.

- Барановская опять решила жить у нас? - спросила она.

- Она решила посмотреть на себя при включенном свете.

- И как?

- Не убежала.

- Уже достижение. Андрей Викторович тоже не убежал. Уехал час назад с таким лицом, будто мы ему выдали новую голову без инструкции.

Я сняла рабочие туфли и переобулась в ботинки. Пальцы ног ныли после десяти часов на ногах. В молодости я считала удобную обувь капитуляцией. В шестьдесят удобная обувь стала признаком того, что человек намерен дойти туда, куда собирался.

- Он готовит воскресную презентацию, - сказала я. - Нервничает.

- Твой муж нервничает только тогда, когда зрители могут смотреть не в ту сторону.

Нелли произнесла это без особого смысла. У нее были десятки подобных замечаний об Андрее, обо мне и обо всем человечестве. Я не ответила. Проверила шкаф с ключами, расписалась в журнале и выключила свет над регистратурой.

На улице пахло мокрыми листьями. Последняя неделя сентября выдалась теплой, но после заката воздух быстро остывал. Я села в свой темно-синий универсал, сняла с шеи пропуск и положила его в отделение у рычага. Телефон показывал два сообщения от Андрея.

«Уехал домой. Поужинаем вместе?»

Следом, через четыре минуты:

«Возьму рыбу. Ты поздно?»

Я ответила, что буду через полчаса. Он поставил значок поднятого большого пальца. За тридцать семь лет совместной жизни мы научились согласовывать вечер тремя словами. Иногда это было удобно. Иногда пугало, но только если об этом задуматься.

Я выехала с парковки, остановилась на первом светофоре и машинально потянулась к пассажирскому сиденью за планшетом. Рука легла на пустую обивку.

Планшет остался в перевязочной. В нем были завтрашние памятки для пациентов и черновик нового графика. Ничего такого, что нельзя забрать утром, если бы утром не была суббота, а я не обещала себе хотя бы один день не приезжать в клинику.

На следующем перекрестке я развернулась.

Дорога обратно заняла семь минут. На парковке оставались серый седан Андрея, темный хетчбэк Ларисы Полянской и белая машина Элины Зориной. Машина мужа стояла у служебного входа. Я решила, что он вернулся за документами и теперь ждет меня, чтобы ехать домой вместе. Лариса собиралась проверить комплектацию анестезиологической укладки перед воскресным показательным приемом. Белый кроссовер Элины удивлять не должен был. Руководитель продвижения могла жить в клинике сутками перед презентацией. Последние две недели она носилась между этажами с фотографами, образцами буклетов и словами «визуальная история», от которых Нелли начинала громко закрывать ящики.

Я открыла служебную дверь своим ключом. Сигнализация не была включена. В коридоре горела только ночная подсветка вдоль пола. Пахло средством для уборки и кофе из автомата, который кто-то снова оставил на подогреве.

- Лариса? - позвала я.

Ответа не было.

Мой планшет лежал на подоконнике в перевязочной, подключенный к зарядке. Я убрала его в сумку, выключила лампу и уже направилась к выходу, когда заметила полоску света под дверью комнаты медицинской фотографии.

Помещение использовали для снимков до и после процедур. Белые стены, ровный фон, две стойки с лампами, камера на штативе. Пациента ставили на одинаковое расстояние от объектива, просили не втягивать щеки и не улыбаться. Лицо должно было быть документом, а не обещанием.