Развод в 60: Вари себе Борщ Сам!

Глава 1. Параллельная парковка

Самое тяжелое в уходе за лежачими людьми - это даже не физический труд. Необходимость ворочать чужое, непослушное тело быстро становится рутиной, мышцы спины привыкают к нагрузке, а руки учатся перестилать простыни одним ловким движением. Самое тяжелое - это запахи. Они въедаются в кожу, в волосы, в саму ткань твоей одежды.

В спальне Евгении Карловны густо пахло камфорным спиртом, старыми книгами и тем особенным, сухим ароматом увядания, который не выветривается, даже если открыть все окна. Я закончила растирать ее худую, почти прозрачную спину, аккуратно промокнула излишки масла полотенцем и поправила на ее ногах тяжелый шерстяной плед. Евгения Карловна, или баба Феня, как ее называли за глаза в нашем поселке, тихо вздохнула во сне.

Я разогнулась, машинально потерев собственную поясницу. Мои руки, с коротко остриженными ногтями без капли лака, блестели от массажного масла. Профессия сиделки не терпит длинного маникюра и ярких красок. Вся моя жизнь последние годы состояла из таких вот тихих комнат, чужих болезней, чужих вздохов и чужого расписания.

Сегодня я вообще не должна была здесь находиться. Мои обычные клиенты жили в старом центре Белоозёрского, где дома попроще, а палисадники по весне утопают в сирени. Но вчера вечером позвонила сменщица Фени, слезно умоляя подменить ее на один день из-за высокой температуры. Так я и оказалась в Соснах - нашем элитном районе. Здесь за высокими кирпичными заборами жили местные бизнесмены, начальство и те, кто считал себя хозяевами жизни. Мой муж Анатолий всегда отзывался о жителях Сосен с легким пренебрежением, в котором, впрочем, отчетливо сквозила зависть.

В комнате стало слишком душно. Я вымыла руки в примыкающей ванной, вытерла их бумажным полотенцем и подошла к огромному, во всю стену, окну. Нужно было впустить немного февральского морозного воздуха.

Я потянула за ручку пластиковой рамы, створка мягко откинулась. В лицо ударил резкий, спасительный холод. Я прикрыла глаза на пару секунд, просто наслаждаясь контрастом температур, а когда открыла их, мой взгляд рассеянно скользнул по улице.

Тихая, вылизанная до идеального состояния асфальтовая дорога. Никаких случайных прохожих. Напротив дома Евгении Карловны возвышался красивый коттедж из темного кирпича с коваными воротами. И прямо возле этих ворот, плавно хрустя шипованной резиной по снегу, припарковался знакомый УАЗик со спецсигналами.

Мой мозг не сразу сопоставил картинку с реальностью. Я смотрела на бело-синюю машину, на знакомые цифры номера - ноль, семь, четыре. Я знала эту машину так же хорошо, как трещинку на собственной кухонной плите. Это была служебная машина моего мужа.

В груди что-то тихо, почти неслышно щелкнуло. Я нахмурилась, чувствуя легкое недоумение. Сегодня был четверг. На часах - половина одиннадцатого утра.

Всего несколько часов назад, в половине шестого, я стояла на своей кухне и заворачивала в фольгу пластиковый контейнер с горячим гуляшом, чтобы Толе было что поесть на дежурстве. Я налила ему полный термос сладкого черного чая с лимоном - ровно так, как он любит. Толя сидел на табуретке в коридоре, тяжело кряхтел, натягивая форменные зимние ботинки, и жаловался на тянущую боль в пояснице.

- Ох, Динка, спина отваливается, - ворчал он тогда, морщась. - Возраст свое берет. А мне сегодня на трассе стоять, в усилении. На ветру. Хоть бы в машину погреться пускали почаще.

Я тогда сунула ему в карман куртки таблетки от спины, поцеловала в колючую щеку и сказала беречь себя. Он уехал на тяжелые сутки. На трассу. За пределы поселка.

Так что же его машина делает сейчас здесь, на самой богатой и тихой улице Белоозёрского?

Дверца УАЗика хлопнула. Сердце почему-то ускорило ритм, хотя я еще не понимала, что именно сейчас увижу. Из-за руля вышел мужчина.

Это был Анатолий. Но он был не в форменной куртке ГИБДД. На нем был тот самый серый гражданский свитер тонкой шерсти, который я купила ему в прошлом году. Я стирала этот свитер исключительно вручную, детским шампунем, чтобы шерсть не кололась, и сушила, аккуратно разложив на махровом полотенце, чтобы не вытянулись рукава.

Анатолий не выглядел замерзшим или уставшим. Он обошел машину, по-хозяйски открыл багажник и достал оттуда два огромных, набитых под завязку пакета из дорогого супермаркета.

Я замерла, вцепившись пальцами в пластиковый подоконник. Мое дыхание стало поверхностным.

Толя нес эти пакеты так, словно они ничего не весили. Его спина была абсолютно прямой. Он не морщился, не хромал, не переваливался с ноги на ногу, как делал дома, когда я просила его принести сетку картошки из погреба. Он шел упругим, пружинистым шагом уверенного в себе, полного сил мужчины. Куда делся тот больной, стареющий человек, которого я провожала утром?

Калитка в кованых воротах дома напротив скрипнула и приоткрылась. На улицу вышла женщина.

Я знала ее в лицо. Жанна. Владелица небольшой, но прибыльной автомойки на въезде в поселок. Ей было около сорока. Сейчас на ней был мягкий велюровый домашний костюм фисташкового цвета, поверх которого она просто накинула дутую жилетку. Волосы небрежно, но красиво собраны на затылке. Она улыбалась.

Анатолий подошел к ней. Он не стал озираться по сторонам, как делают мужчины, скрывающие случайную, грязную интрижку. Он поставил тяжелые пакеты прямо на расчищенную от снега тротуарную плитку. Шагнул к Жанне, привычным, собственническим жестом положил руки ей на талию и поцеловал в губы.

Это не был поцелуй слепой, всепоглощающей страсти. В нем не было суеты или животного голода. И именно это ударило меня сильнее всего. Это был спокойный, размеренный поцелуй людей, которые давно вместе. Это был поцелуй мужа, который вернулся домой с продуктами к своей жене.

Я не отшатнулась от окна. Не закричала. Мои колени не подогнулись, как описывают в дешевых романах. Я просто стояла и смотрела, чувствуя, как по моим венам вместо теплой крови начинает бежать колотый лед.

Жанна отстранилась, что-то весело сказала ему, кивнув на приоткрытую калитку. Даже отсюда мне было видно, что створка немного просела и криво висит на петле.