Развод в 60: "Вместе Навсегда" Отменяется!

Глава 1. Вместе навсегда

Золотой лист нельзя брать пальцами. Тепло кожи оставит пятно, и после переноса буква получится так, будто ее лизнула корова.

Я подхватила лист беличьей кистью и почти уложила его на промазанную букву «Р», когда телефон завибрировал. Золото смялось.

Родион звонил второй раз. Он знал, что я заканчиваю срочную табличку для семьи Ратниковых, поэтому случилось либо производственное несчастье, либо важный клиент внезапно вспомнил другое имя покойного родственника.

Я положила кисть поперек подушечки и ответила:

- У меня золото открыто.

- Глаша, выручай. Нужно съездить в «Вечный сад».

Голос у Родиона был собранный и быстрый. Таким голосом он разговаривал, когда уже принял решение за всех присутствующих и теперь распределял последствия.

- Сегодня?

- Сейчас. В малом павильоне поставили новый образец. Лада говорит, надпись плывет. В пять приедут инвесторы, а шрифтовик у них заболел.

Я посмотрела на испорченную букву. Переделать ее можно было за двадцать минут, если никто больше не позвонит.

- Пусть пришлют фотографию.

- По фотографии не видно глубину. Там контровой свет. Ты сама всегда говоришь, что камень надо смотреть на месте.

Это я действительно говорила. Примерно раз в неделю, обычно Родиону.

- Где ты?

На том конце возникла короткая пауза.

- В городе, у поставщика. Я не успею вернуться до встречи. Ключ охрана даст. Только посмотри, что исправить, и напиши Арсению. Ничего сама не трогай.

Последняя фраза была лишней. Я никогда не бралась за чужую работу без согласования.

- Хорошо. Закончу Ратниковых и поеду.

- Спасибо. Я знал, что на тебя можно положиться.

Он отключился.

Я еще несколько секунд смотрела на темный экран. Родион произносил эту фразу столько лет, что она давно перестала быть благодарностью. Скорее, технической характеристикой. На заготовку можно положить кальку. На верстак можно положить инструмент. На Аглаю можно положиться целиком, желательно вместе с чужой срочностью.

Впрочем, заказ был общий. «Вечный сад» собирался покупать у нашей мастерской камень и часть готовых элементов. Если на презентации покажут кривую надпись, спрашивать будут не с заболевшего шрифтовика.

Я поправила золото и закончила табличку. Семья просила восстановить только буквы, не полируя старую поверхность. Правильно. Человек прожил восемьдесят три года, его имя не обязано выглядеть новым.

В половине четвертого я сняла рабочий фартук, вымыла руки и надела короткое темно-зеленое пальто. Конец апреля в Горной Луке умел обмануть солнцем и тут же наказать ветром. В кожаный футляр я положила линейку, лупу, белый мел, кусок кальки и фонарь. Ничего сама не трогать, конечно.

У выхода меня остановил Арсений. Услышав про новый парк, он отвел взгляд и признался, что образец изготовил наш цех по готовому файлу от Лады.

- А макет кто делал?

- Не знаю, Аглая Павловна. В папке уже лежал.

Он предложил поехать со мной, но Родион запретил что-либо двигать. Я взяла футляр и вышла одна.

Лада Каштанова называла будущий объект семейным пространством и маршрутом тишины. Слово «кладбище» в ее присутствии считалось почти неприличным. Мне не нравилась эта гладкость, хотя сама идея заранее обсуждать с близкими собственные пожелания была разумной.

За городом асфальт закончился. Колеса застучали по временным плитам. По обе стороны дороги тянулись остатки старого санаторного питомника: ряды взрослых елей, пустые теплицы, деревянные навесы с провалившимися крышами. Между ними уже прокладывали новые дорожки. Несколько рабочих устанавливали низкие фонари.

Охранник выдал электронный ключ и сказал, что монтажники ушли, а госпожа Каштанова с нашим директором в городе. Я едва не поправила его: Родион был мне не директором, а мужем и равным партнером. Объяснять это устройство охраннику показалось лишним.

Я припарковалась у клумбы, где вместо цветов торчали пластиковые колышки. Малый павильон оказался длинным светлым зданием со стеклянной стеной. Перед входом лежали свернутые дорожки, пахло свежей краской и мокрой землей.

Дверь подалась с усилием. Внутри было прохладнее, чем на улице. Мои шаги отозвались под высоким потолком.

Экспозицию еще не закончили. Вдоль стен стояли стенды с образцами камня, часть закрывали серые чехлы. На полу тянулся провод к строительному прожектору. В дальнем конце павильона возвели три высокие перегородки из светлого дерева. Между ними угадывались отдельные «семейные комнаты»: скамья, место для дерева, невысокая плита, ниша для цветов.

Верхний свет оказался слишком белым и сделал помещение похожим на магазин дорогих кухонь.

Новый образец нашелся за центральной перегородкой. Его накрыли плотной серой тканью, закрепленной снизу двумя зажимами. На ткани лежала белая карточка: «Композиция № 4. Вместе навсегда».

Я поставила футляр на скамью.

За тридцать восемь лет работы я видела «вместе навсегда» сотни раз. Камень не возражал даже людям, которые годами не разговаривали друг с другом.

Я сняла зажимы и потянула ткань вверх.

Сначала показалась верхняя кромка светло-серого гранита. Потом две вертикальные плиты, соединенные низкой перемычкой. Работа была технически хорошая. Кромки чистые, полировка спокойная, без зеркального блеска. Между плитами оставили узкую щель для можжевельника.

Я опустила ткань на пол.

На левой плите было вырезано:

«Родион Матвеевич Невельский».

На правой:

«Лада Вадимовна Каштанова».

Я прочитала оба имени. Потом еще раз, медленнее.

В нашем городе жил другой Родион Невельский. Дальний родственник мужа, преподаватель физики на пенсии. Его отчество было Сергеевич. Другой Лады Каштановой я не знала.

Под именами шла общая строка:

«Вместе навсегда».

Слова были написаны моей рукой.

Не похожим шрифтом. Не в моей манере. Моей рукой.

У буквы «м» первый внутренний штрих был чуть короче второго. Так я писала в молодости, пока преподаватель в училище не отучил меня торопиться на соединениях. У буквы «д» нижняя петля уходила влево, а у последней «а» хвост поднимался слишком высоко. Этот рисунок я сделала тридцать девять лет назад на листе ватмана, когда мы с Родионом готовили карточки для собственной свадьбы.