Развод в 65: Не заплачу, не Прощу!

Глава 1

Сорок лет совместной жизни поразительно легко умещаются в три экспедиционных кофра, если складывать вещи с умом.

Я стояла у приоткрытого окна нашей спальни на втором этаже и механически перебирала в руках пару толстых шерстяных носков. Я связала их на прошлой неделе из жесткой, некрашеной овечьей пряжи, специально для его командировки на север области. Утро выдалось ясным, морозным, с тем особенным хрустальным светом, который бывает в Лесном Яре только в конце октября, когда тайга замирает в ожидании долгой зимы. Воздух, тянущийся из форточки, пах опавшей листвой и древесным дымом от соседских печей.

Всеволод собирался основательно, методично, как и перед каждой своей долгой поездкой. За четыре десятилетия брака он так и не превратился в того карикатурного, беспомощного мужа, который кричит из ванной, выспрашивая, где лежат его чистые рубашки или бритва. Мой муж в свои шестьдесят семь лет оставался подтянутым, крепким и пугающе рациональным человеком. Сейчас он аккуратно, движение за движением, укладывал в черный кожаный кофр - старый, привезенный еще из монгольской экспедиции - сложенное идеальными стопками термобелье. На нем были чистые, отлично сидящие темные джинсы и темно-синий плотный джемпер. Его седая, коротко стриженная борода была безупречно расчесана. От него пахло привычным гелем для душа с нотками кедра, свежестью и абсолютной уверенностью в себе.

Он сам упаковал свои жесткие диски с топографическими картами, аккуратно свернул провода зарядных устройств, проверил наличие запасных аккумуляторов для приборов. Я выполняла свою привычную роль "надежного тыла": пополняла его походную аптечку, пересчитывая блистеры с таблетками, и собирала теплые вещи.

Я шагнула к креслу у кровати, чтобы забрать его запасную штормовку и положить связанные носки на дно сумки. Мои пальцы привычно скользнули по плотной, чуть шершавой ткани его верхней флисовой куртки. И в этот самый момент я уловила запах.

Это не был пошлый, сладкий аромат женских духов, о которых так любят писать в дешевых мелодрамах. Никакой удушливой ванили, пудры или роз. От воротника темного флиса исходил резкий, холодный, подчеркнуто современный озоновый аромат. Дорогой унисекс. Запах чужого, стерильного пространства, кожаных салонов новых автомобилей и закрытых кабинетов, где работают кондиционеры. Запах, которому абсолютно нечего было делать среди геологических маршрутов, костров, палаток и пропахшего смолой нашего дома в Лесном Яре.

Мои пальцы на секунду замерли на ткани, словно наткнулись на оголенный провод. Мозг, натренированный за десятилетия брака сглаживать любые шероховатости и оберегать семейный покой, тут же услужливо подкинул десяток рациональных объяснений. Наверное, повесили новый ароматизатор в служебном внедорожнике. Или кто-то из молодых столичных сотрудниц в управлении перестарался с парфюмом, когда они в тесном кабинете обсуждали сметы на бурение. Я заставила себя разжать пальцы, бросила куртку поверх его вещей и аккуратно приткнула шерстяные носки сбоку, чтобы они не мешали застегивать тугую молнию.

- Вроде все, - Всеволод с тихим металлическим щелчком задвинул собачки на кофре и выпрямился.

Он окинул взглядом нашу спальню с широкой деревянной кроватью, с фотографиями детей на комоде, и, наконец, задержал глаза на мне.

- Спустимся на кухню? Посидим перед дорогой. Чайник я включил, когда умывался.

- Да, конечно, - мой голос прозвучал абсолютно буднично.

Я одернула подол своей плотной темно-синей шерстяной юбки - старой привычки к строгим, "бронированным" вещам, оставшейся еще со времен работы школьным завучем, - и первой вышла в коридор.

Деревянные ступени лестницы, которые Всеволод когда-то тщательно шлифовал своими руками, привычно, по-домашнему скрипнули под нашими ногами. Наш двухэтажный сруб всегда казался мне живым организмом, в котором каждая массивная доска, каждый гвоздь помнили прикосновения наших рук. Мы строили этот дом долго, вкладывая в него все свободные деньги и силы, превращая его в настоящую крепость, где нам предстояло стареть вместе.

Кухня-гостиная на первом этаже встретила нас теплом и густым ароматом кофе. Здесь царил идеальный порядок, который я поддерживала всегда, а особенно тщательно - перед его возвращениями и отъездами. Я гордилась тем, что мой дом - полная чаша. В большой кладовой ровными рядами стояли банки с домашним вареньем и соленьями, висели связки сушеных белых грибов. В огромном двухкамерном холодильнике, тихо гудящем в углу, лежали аккуратно сложенные контейнеры с заготовками, фермерский сыр, яйца, свежие овощи.

На массивной чугунной плите медленно остывала исполинская, на пять литров, кастрюля с тушеной говядиной в густом соусе. Я встала сегодня в пять утра, пока он еще спал, чтобы приготовить ее. Это было мое фирменное блюдо, его любимое. Я планировала расфасовать мясо по контейнерам и отправить в морозилку, чтобы оно дождалось его возвращения из тайги. Забота, возведенная в абсолют. Мой личный язык любви, который я практиковала годами, задвинув на задний план собственную карьеру историка.

Я достала из верхнего шкафчика две керамические чашки, налила дымящийся кофе и поставила их на тяжелый дубовый стол. Всеволод сел напротив меня. Он не суетился, не прятал глаза, не теребил край скатерти. Его большие руки, с выступающими венами и короткими, ухоженными ногтями, спокойно обхватили горячую чашку.

- Лариса, - произнес он. Его голос звучал ровно, деловито, как на производственном совещании в управлении. - Послушай меня внимательно. Мы с тобой взрослые люди. Давай обойдемся без истерик, слез и лишних сцен.

Я замерла, так и не поднеся свою чашку к губам. В груди что-то сжалось, глухо ухнуло и покатилось вниз, оставляя после себя сосущую, ледяную пустоту.

- Я встретил другую женщину, - продолжил он, глядя мне прямо в глаза.

В его взгляде не было ни тени вины, ни капли раскаяния, ни даже неловкости. Только холодная, расчетливая констатация факта.