Развод в 90-е. Выжить любой ценой

Пролог. Самый страшный страх

Перестройка. Мы все ждали западного изобилия, высоких зарплат, частной собственности на жильё, поднятия железного занавеса, возможности выезжать на отдых за границу и много ещё чего, недоступного до этого времени простым гражданам.

А получили…

Получили пустые полки магазинов, дефицит товаров первой необходимости, лекарств, нормальной одежды, отсутствие денег и разгул бандитизма.

Я не разбираюсь в политике, но то, что в перестройку люди были поставлены на грань выживания – правда.

Мы не голодали благодаря тому, что мои родители жили в деревне и держали небольшое подсобное хозяйство – корову, кроликов и кур. Животных тоже было нечем кормить: летом – трава, зимой – сено и веники для кроликов, картошка, турнепс. Достать настоящие корма было невозможно, поэтому сажали много корнеплодов.

Родители привозили нам мясо, и тогда был настоящий праздник. Я забивала морозилку нарезанными кусками крольчатины и спокойно ложилась вечером спать, не мучаясь, что готовить завтра и из чего.

Думала, что нашей семье повезло – мы живём легче, чем другие. Пока не случилось страшное…

***

Обычный вечер. Анютка играет с куклой в комнате, а я на кухне помешиваю макароны, готовлю ужин.

Важно не переварить, вовремя откинуть на дуршлаг, иначе слипнутся в один склизкий комок.

Настоящего сливочного масла в доме нет, только Воймикс. Но и это за счастье. Кину кусочек в макарошки, перемешаю, посыплю сахарным песочком – и можно есть.

Вспоминаю про банку тушёнки из гуманитарной помощи, которую на работе выдавали, но это для супа. Расходую экономно, держу в морозилке. Сегодня без мяса обойдемся.

Слышу, как поворачивается в замке ключ: Максим вернулся с работы. Выглядываю из кухни:

– Привет! Ты сегодня рано.

Муж скидывает растоптанные ботинки и, не снимая куртки, проходит ко мне. Прикрывает за собой кухонную дверь.

– Вер, нам нужно поговорить, – садится на колченогий табурет, опирается спиной о стену, откидывает голову и стукается затылком.

– Говори, – промываю макароны холодной водой из-под крана, помешивая ложкой. – Иди, мой руки, у меня почти готово.

Но муж не двигается с места:

– Я не буду ужинать.

Чтобы Родионов отказывался от еды – не припомню такого. Заболел, что ли?

Закидываю макароны обратно в кастрюлю, добавляю ложку Воймикса и быстро перемешиваю, пока не слиплись.

– Вера, не суетись! Сядь! – раздражённым голосом командует муж.

Накрываю кастрюлю крышкой, сверху полотенцем, чтобы ужин не остыл, и присаживаюсь за стол напротив Максима.

– Чёрт! Не знаю, как начать… – нервно теребит рукой волосы и смотрит в пол. – Короче, Вер, я ухожу.

– Куда уходишь? – все ещё не понимая юмора, хмурю брови и пытаюсь оценить шутку.

– Буду жить в другом месте, – смотрит в глаза виновато, а у меня внутри всё обрывается.

Я не понимаю, что случилось. Ещё вчера все было нормально. Макс ночью покатался, привёз немного денег, Анютке вафельку «Кукуруку» где-то раздобыл. Лёг в постель, прижал меня к себе, поцеловал плечо. А сегодня вдруг решил бросить?..

– Ты… У тебя… Кто-то появился? – наконец, озвучиваю свой самый страшный страх.

Люблю его. Как увидела в поезде семь лет назад, так и втюхалась. Влюбилась без оглядки. Никого больше не видела. Только он – единственный свет в окошке.

Мой. Надежный, нежный, ласковый. Порой строгий, раздражительный, может и голос повысить, но всё равно хороший.

И без Максима я пропаду…

Мы с Анюткой пропадем...

Я не умею жить одна, без мужа. Совсем…

Да и на что мы будем жить?

Зарплаты мне не платят, задерживают уже три месяца. Выдают по чуть-чуть, чтобы с голоду не умереть. По талонам не успеваю отовариться, потому что товары выбрасывают с утра, а я в это время на работе. Бабушек пенсионерок, которые могли бы с утра очередь занять, у нас нет.

Муж – наш кормилец. У них на комбинате тоже зарплату задерживают, но он вечерами подрабатывает частным извозом на служебной Волге. Водкой, купленной по талонам, приторговывает. На эти деньги мы и живём…

Из проносящихся в голове чёрных мыслей меня выдёргивает голос Максима:

– Да, Вер. Я ухожу к другой. На развод сам подам. Квартиру придётся разменять, но это позже, пока живите здесь.

Смотрю на свои трясущиеся, сложенные на столе в замок руки.

Нет сил на мужа смотреть. Кажется, что это всё не со мной происходит.

Разве может он, мой Максим, быть таким жестоким? Резать меня ножом по живому, клинком прицельно сердце колоть? Смотреть, как истекаю кровью, и продолжать убивать?..

– Макс, почему? – только и могу из себя выдавить, превозмогая боль.

Слёзы капают на клеенку. Смотрю на рисунок – маленькие потёртые незабудки, расплывающиеся голубыми пятнами, и кажется, что это я растворяюсь в океане свалившегося горя.

Исчезаю, вместе с верой во всё доброе, светлое, хорошее. В семью, в мужа, в нас…

– Вер, ты не виновата. Просто устал так жить. Хочу по-другому. Ты не думай, я буду вам помогать. И деньгами, и вещами. Там, у Лариски, мать универмагом заведует, отец загранку ходит, шмотки привозит импортные. Буду толкать и вам отстёгивать от навара. Лучше заживем, Вер! Я ведь и для вас это делаю! – накрывает мои трясущиеся руки своей теплой ладонью.

А у меня внутри лёд. Сковывает сердце незримым панцирем, заставляет его остановиться, замереть.

Больше не стучать, не качать кровь.

Поставить точку в моей нелепой жизни…

Для нас?.. Он сказал – для нас?! Изменил, предал, для нашего же с дочкой блага?!

Вот же… Как всё вывернул…

Поднимаю глаза на Родионова.

Чего греха таить – он хорош. Крепкий, ладно сбитый, рост выше среднего. Густые тёмные волосы, умные серые глаза с длинными ресницами. Ямочка на подбородке…

Когда-то я влюбилась в эту ямочку. А теперь её целует другая…

Да как он смеет жертву из себя строить?! Оправдывать свой гнусный поступок благими намерениями?..