Развод в наш первый Новый год

Глава 3

— А? Игрек? — она уже снова у плиты. — По делам поехал. Новогодние, понимаешь, хлопоты. Подарки там, выпивку докупить. Я пью только дорогое шампанское. Сказал, к ужину вернётся. Ты не волнуйся, я всё приготовлю, красивый стол накрою.Иди, отдохни, разгрузи ножки. Посмотри, что я в гостиной сделала, красота, до и только!

Она машет ложкой в сторону гостиной, отпуская меня.

Я, оторопелая, отваливаюсь от стула и, как лунатик, иду туда.

Моя надувная ёлка стоит на своём месте. Но теперь она похожа на скромную провинциалку рядом с королевой. Она обвита не моей строгой гирляндой из матовых шаров, а ослепительной, мишурной, блестящей на все лады, с дешёвыми крупными бусами и золотым «дождиком», которого я терпеть не могу.

Под ёлкой лежат подарки в кричащей, блестящей бумаге с огромными бантами. Ее подарки. Я ещё ничего не успела положить под ёлку.

А на моём диване, аккуратной стопкой, лежит постельное бельё. Какое-то мне незнакомое, яркое, с крупными, сочными розами на алом фоне.

Я медленно опускаюсь в кресло, единственный островок, ещё не захваченный этим новым, чужим порядком. Под ногами что-то колет. Наклониться нереально. Я протягиваю руку и провожу ладонью по ворсу ковра. Поднимаю. На ладони лежат десятки серебристых, мелких блёсток. От мишуры.

Из кухни доносится её голос. Она что-то напевает. Мелодия незнакомая, грустная и красивая. Но ее перекрывает стук ножа о разделочную доску. Тупой, ровный, ритмичный. Мой нож о мою бамбуковую доску.

Я закрываю глаза, прижимая ладони к огромному, твёрдому животу. Ребёнок пинается, будто протестует против этой чуждой мелодии и чужой женщины в нашем доме.

В ушах стучат обрывки фраз, которые наверное засядут в моем мозгу навеки вечные: «Жена по грузинскому паспорту. Помочь. Хлев. Игоречек».

Я открываю глаза и смотрю на блёстки на ладони. Они сверкают в свете от люстры. Ясные, но холодные, чужие. Как и всё теперь в этом доме, который ещё утром был моей крепостью и моим гнездом, которое я так долго «вела».

Я прижимаю ладони к животу, будто пытаясь создать хоть какой-то барьер. Толчки моего ленточка становятся резкими и какими-то даже тревожными. Он всё чувствует.

В горле стоит ком, такой плотный, что невозможно сглотнуть. А в голове стучит единственная мысль: «Что теперь делать?» Но ответа нет. Есть только ритмичный стук ножа по разделочной доске из кухни.

Потом звуки меняются. Шуршание, шаги. Она появляется в дверном проёме гостиной, уже без полотенца на голове. Тёмные волосы, падают ей на плечи крупными мокрыми кудрями.

— Чего сидишь в темноте? — её голос звучит как упрёк заботливой хозяйки.

Она щёлкает выключателем, отчего люстра заливает комнату ярким, безжалостным светом. Я щурюсь.

— Освещение нужно хорошее. Для настроения. И для глаз твоих.

Она подходит к дивану, хватает стопку своего постельного белья и, проходя мимо меня, направляется в спальню. Мою спальню. Точнее нашу с Игорем.

У меня срывается с губ нечленораздельный звук протеста. Я поднимаюсь с нечеловеческим усилием, хватаясь за подлокотники, и ковыляю вслед за ней.

Она уже стоит посреди комнаты, у нашей кровати. Её глаза оценивающе скользят по шкафам, по моим вещам на туалетном столике, и по моей любимой книге на прикроватной тумбочке.

— Я тут, пожалуй, останусь, — заявляет она, кивая на широкую кровать. — Тебе сейчас, наверное, с Игорьком самой неудобно, вертишься всю ночь. Тебе лучше спать одной. Я тебе на диване в гостиной разложу. Тебе сейчас покой нужен.

— Нет, — вырывается у меня. Одно слово, хриплое, но твёрдое. — Вы не можете спать здесь. Это наша комната.

Она поворачивается ко мне медленно. На её лице искреннее, почти детское недоумение.

— Почему? Ты же не сможешь за ним ухаживать сейчас, милая. А ему удобства нужны. Мужчина привык к уходу и… вниманию. Я и бельё постелю свежее, и пижаму его приготовлю и приголублю его, помогу снять стресс. Он устаёт, бедный.

Я теряю дар речи от её простоты и наглости, смешанной в одном флаконе.

Она говорит все это с такой легкостью, будто это только мне кажется дикостью.

— Вы хоть понимаете, что говорите?! — я сжимаю кулаки, чувствуя, как дрожат пальцы. — Вы не можете просто взять и… поселиться тут. В моей спальне и делить спальню с моим мужем! Это уж слишком!

— А что тут такого? — искренне удивляется Шахизад.

— Что такого?! Уезжайте отсюда! Мы вас не звали.

— Но Игоречек звал, — парирует она просто, как будто объясняет ребёнку азы арифметики.

Она кладёт бельё на кровать и подходит к шкафу. Открывает створку.

— Ой, а где его свитер тот, тёмно-серый, дорогой? Я ему под пиджак хотела приготовить на завтра.

Она начинает перебирать вещи в моём шкафу. Её руки, быстрые и уверенные, двигаются среди моих платьев, Игоревых рубашек.

Я чувствую, как по спине бегут мурашки. Она

как ни в чем не бывало копается в моем нижнем белье,

— Прекратите! — кричу я. Мой голос звучит громче, чем я ожидала. — Не трогайте наши вещи! Выйдите из комнаты! Немедленно! — почти ору и чувствую, как у меня начинает дергаться левый глаз.

Она замирает, поворачивает голову. Её глаза сужаются. В них впервые появляется нечто твёрдое, что-то вроде холодной стали под бархатом.

— Ты не должна нервничать, — говорит она строго, почти по-врачебному. — Это вредно для ребёнка. Игоречек просил меня за тобой следить. Я здесь для того, чтобы помочь. А ты сопротивляешься помощи. Это некрасиво и неразумно, Вероника.

Она закрывает дверцу шкафа с лёгким щелчком и направляется к выходу. На пороге останавливается.

— Я пойду, доготовлю. А ты приляг. Успокойся. Потом поедим, проводим Старый год. Игоречек скоро будет. Он прислал мне смс.