Развод. В постели с дьяволом.

Глава 1

Январское солнце в наших широтах — гость скупой и холодный. Его лучи, пробивающиеся сквозь морозные узоры на окнах сталинки, не грели, а лишь подсвечивали мириады пылинок, танцующих над кроватью. Я открыла глаза и по привычке коснулась ладонью соседней подушки. Пусто. Но простыня еще хранила тепло его тела, а в воздухе застыл едва уловимый аромат его парфюма — терпкий, с нотками сандала и чего-то стального.

Тринадцать лет. Ровно тринадцать лет назад я стояла перед зеркалом в дешевом съемном жилье, поправляя фату, и верила, что вытянула счастливый билет. Сегодня наш «кружевной» юбилей. Странное название для даты, которая у многих ассоциируется с несчастьем. Но для нас с Глебом число тринадцать всегда было личным талисманом.

Я поднялась, накинула тяжелый кашемировый халат и подошла к окну. На подоконнике стоял мой «пациент» — шкатулка карельской березы середины девятнадцатого века. Я провела кончиками пальцев по крышке. Дерево под моими руками всегда оживало. Реставрация — это не просто ремесло, это умение видеть правду под слоями вековой грязи, фальшивого лака и копоти. Если бы я только знала, что мою собственную жизнь тоже пора очистить от наслоений лжи.

Из кухни донесся приглушенный звон посуды и шипение кофемашины. Глеб уже на ногах. Он всегда был образцом дисциплины: в меру строгий, подчеркнуто надежный, мой личный монолит в этом изменчивом мире.

Когда я вошла на кухню, он стоял спиной ко мне, изучая что-то в телефоне. На нем была свежая белая рубашка — я сама гладила её вчера вечером, тщательно разглаживая каждый шов. На столе, в центре нашей старой, но идеально чистой кухни, стояла ваза. Тринадцать черных роз.

Их лепестки казались отлитыми из бархата, глубокого, поглощающего свет цвета. Наша традиция. Тринадцатого числа каждого месяца, вне зависимости от погоды и обстоятельств, Глеб приносил мне эти цветы.

— С добрым утром, родная, — он обернулся, и на его лице расцвела та самая улыбка, в которую я влюбилась тринадцать лет назад. Спокойная, уверенная, собственническая.

Он подошел и обнял меня, прижимая к себе. Я уткнулась носом в его плечо, вдыхая запах дома.

— Тринадцать лет, Наташ. Ты веришь? — прошептал он мне в волосы. — Целая жизнь. И я бы прожил её снова, день за днем, ничего не меняя.

— Даже те моменты, когда нам не хватало на ремонт стиральной машины? — тихо рассмеялась я, отстраняясь.

— Особенно их. Трудности закаляют металл, — Глеб коснулся моей щеки. — Но сегодня я хочу, чтобы ты забыла об экономии. Я подготовил подарок.

— Глеб, мы же договаривались… — начала было я, вспоминая наш скромный бюджет менеджера страховой компании и мои непостоянные заработки реставратора. — Ольге нужны курсы рисования, да и машина просит техобслуживания.

— Ш-ш-ш, — он приложил палец к моим губам. — Сегодня — только мы. Пойдем в гостиную.

Он взял меня за руку и повел по длинному коридору. Наша квартира была моим личным проектом.Это был певый этаж,поэтому потолки были очень высокими, с лепниной, которую я восстанавливала по кусочкам, дубовый паркет, благородно скрипящий под ногами. Здесь всё пахло воском и историей.

В центре гостиной стояло нечто огромное, накрытое плотной серой тканью. Глеб замер, его глаза блеснули предвкушением.

— Я искал его почти год. Торговался, ждал, пока владелец созреет. Это зеркало из поместья князей Богдановых. Оно ждало тебя, Наташа.

Он резким движением сдернул ткань.

Я ахнула, не в силах сдержать профессиональный восторг. Это было произведение искусства. Массивная рама из темного, почти черного дерева — судя по весу и текстуре, эбен или мореный дуб. Резьба была невероятной сложности: виноградные лозы переплетались с какими-то фантастическими существами, их глазами служили крошечные вставки из обсидиана. Сама рама казалась живой, пульсирующей.

Но как профессионал, я тут же почувствовала холодный расчет в животе.

— Глеб… — я подошла ближе, касаясь кончиками пальцев холодного дерева. — Это зеркало… Оно стоит как половина нашей квартиры. На каких аукционах ты его нашел? Откуда такие деньги?

Муж подошел сзади и положил руки мне на плечи. В отражении я видела нас обоих: я — в домашнем халате, с растрепанными после сна волосами, и он — безупречный, сильный, возвышающийся надо мной.

— Я копил, Наташ. Подработки, премии, удачные сделки. Я хотел, чтобы в наш тринадцатый год ты смотрела в зеркало, которое достойно твоего таланта. Амальгама здесь оригинальная, серебряная. Оно не просто отражает, оно хранит свет.

Я смотрела в глубину стекла. Оно действительно было необычным. Отражение казалось объемнее, глубже, словно комната за моей спиной стала бесконечной. Но в самой раме было что-то… тревожное. Среди изгибов лозы я заметила символы, которые не вписывались в классический декор девятнадцатого века. Какие-то острые углы, знаки, напоминающие алхимические печати.

— Мам? Пап? Вы чего тут? — в комнату зашла Ольга.

Ей только исполнилось двенадцать, и она была в том колючем возрасте, когда любая эмоция родителей вызывала у неё либо скепсис, либо раздражение. Она стояла в дверях, прижимая к груди альбом для рисования. Её короткая стрижка была взъерошена, а на щеке виднелся след от фломастера.

— Посмотри, какой подарок папа сделал, — я позвала её к себе.

Ольга подошла, щурясь от яркого зимнего солнца. Она замерла перед зеркалом, и я увидела, как её лицо внезапно побледнело. Она не стала рассматривать резьбу или восхищаться возрастом вещи. Она просто смотрела в стекло.

— Фу, — она передернула плечами. — Оно… оно злое.

— Оля! — Глеб нахмурился, его голос стал жестче. — Что за фантазии? Это ценная антикварная вещь.

— Оно смотрит на меня, — упрямо повторила дочь, делая шаг назад. — У него внутри как будто глаза. Пап, убери его в другую комнату, пожалуйста. От него холодно.

— Просто оно еще не согрелось с мороза, — я попыталась сгладить углы, подходя к дочери. — Посмотри, какая работа. Это же шедевр.