Развод. Во власти врага

Глава1

АЛИСА

Звонок раздается в четыре утра.

Тот особенный, который режет тишину и бьет прямо в солнечное сплетение. Не звонят в четыре утра с хорошими новостями.

Я уже не сплю.

Просто лежу, глядя в потолок и слушая, как в соседней комнате во сне ворочается Миша.

Мой муж.

Человек, который в последнее время стал словно чужим, даже спит отдельно, ссылаясь на свой храп, что якобы мешает мне высыпаться.

Я действительно не высыпаюсь, но причина не в его храпе.

Не успев протянуть дрожащую руку, я вижу, как экран гаснет.

Сразу же — короткая, едва заметная вибрация.

Сообщение.

И звонок, и смс — от Кати.

Моей Кати.

Подруги с институтской скамьи, которая ловила мой свадебный букет и стала крёстной для нашей Софийки.

Она исчезла из города два года назад, после того странного случая с мужем.

Пашка разбился на машине ночью, на пустой трассе, зачем-то мчась на бешеной скорости, хотя никогда не лихачил.

На экране горят два предложения, выжженные белым по-черному:

«Прости меня. Я не могу молчать дольше.»

И ниже — ссылка.

Меня окатывает волной плохого предчувствия.

Мир не кружится. Он просто останавливается. Сердце проваливается в бездну, а потом бьется где-то в горле, неровно и гулко.

Кончики пальцев покалывают, но я всё же нажимаю на ссылку.

Папка. «Для Алисы».

И фотографии. Десятки, сотни.

Они грузятся мучительно медленно, обнажая мою жизнь с хирургической, беспощадной точностью.

Первая: Миша на кухне в квартире Кати и Паши. На нём — тот самый смешной фартук с котом, который я дарила ей на новоселье.

У него такое расслабленное, удовлетворённое выражение лица, которого я не видела после рождения Софии.

Вторая: они в парке. Он катит коляску. Нашу старую коляску, которую, как он говорил, «удачно продал через интернет».

Но в ней — не Софийка.

Рыжеволосый малыш с разрезом его глаз. Мишиных.

Третья, четвертая, пятая...

Море.

Четыре месяца назад — «срочная командировка в Сочи».

Он был занят, нам с дочкой там было бы скучно… так он говорил.

Следующие фото… если бы я стояла, то обязательно потеряла бы опору под ногами.

Рождество.

Он держит на руках этого мальчика, а Катя, сияющая, прижимается к его плечу. Они стоят рядом с пышной, нарядной елью.

Идеальная семья.

Я знаю, когда это было! Ровно две недели назад!

В ту самую «сверхважную командировку», из-за которой мы с Софийкой встречали праздник вдвоём.

Мир не рушится.

Он просто испаряется. Перестает существовать. Остается только вакуумная тишина в ушах и мерцающий экран телефона в руках.

Я не кричу. Не бросаюсь будить его с вопросами или кидаться с кулаками.

Я просто выскальзываю из постели, как тень, и иду в детскую.

К Софийке.

Моей трёхлетней принцессе, которая спит, закутавшись в одеяло с единорогами. Её дыхание ровное и чистое.

Она верит, что папа работает допоздна, чтобы купить ей всё, что она захочет.

Я сажусь на ковёр возле её кроватки, прижимая телефон к груди.

Экран гаснет.

В комнате пахнет детским кремом, печеньем и невинностью.

А во мне… образуется пустота. Чёрная, бездонная, затягивающая. Она выедает всё: и боль, и ярость, и саму способность чувствовать.

За спиной мягко скрипит дверь.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. В дверях стоит мой муж.

Предатель.

— Алис? Что ты тут делаешь?

Его голос, сонный, хриплый.

Тот самый, от которого до этого мига щемило под рёбрами.

Слова выходят сами, плоские и безжизненные, как объявление в газете:

— У тебя есть сын.

Тишина становится густой, тягучей, будто наполняется свинцом.

Раздаются осторожные шаги.

— Что? О чём ты?

Медленно, как в замедленной съёмке, я отнимаю телефон от груди, разблокирую его и поворачиваю экраном к нему.

На экране — он, Катя и чужой ребёнок с его глазами. Их ребёнок!

Резкий, шипящий вдох.

В тусклом свете ночника его лицо искажено не раскаянием, а… страхом.

Страхом быть пойманным.

В его глазах я ищу хоть каплю стыда, раскаяния, любви ко мне.

Не нахожу.

Только панику, что его поймали.

Он стоит ещё мгновение, и я вижу, как в его взгляде паника сменяется на что-то другое.

На облегчение.

Чёрт, на облегчение! Маска сорвана, можно не притворяться. Не надо больше играть в семьянина.

— Его зовут Артём, — говорит он тихо, как будто это что-то меняет. — Ему полтора года. Катя… она не хочет тебя ранить. Мы не хотили.

«Мы».

Это слово звучит как последний гвоздь в крышку.

Не «я накосячил». «Мы».

— Сколько лет? — спрашиваю я.

Он молчит.

— СКОЛЬКО ЛЕТ, МИША?!

Софийка шевелится во сне, и мой крик обрывается.

Я снова говорю шёпотом, горло сжимается от спазма:

- С института? С нашей свадьбы? С рождения Софийки? Когда?

Неужели вся наша жизнь?

Каждое «задержусь на работе».

Каждое «устал, не сегодня».

Каждое ласковое слово, что должно принадлежать мне, он говорит ей.

Вся моя любовь, вера, поддержка, когда он построил бизнес на мои деньги, унаследованные от бабушки…

Всё это — фон.

Декорация для его второй, настоящей жизни.

Где у него есть любимая женщина и наследник!

— Как ты мог? Почему, Миш?! И с кем? С Катей, с моей подругой?

Вопросы висят в воздухе, жалкие и беспомощные, как я сама.

Я жду увидеть на его лице хоть тень раскаяния, хоть искру того человека, в которого я когда-то влюбляюсь.

Вместо этого его губы медленно, отвратительно растягиваются в усмешку.

Не смущенной, а презрительной, полной холодного превосходства. Он даже не пытается прикрыться.

— Как я мог? – хмыкает он, - А я сейчас скажу, всё скажу! Давно пора! Ты спрашиваешь, почему так всё случилось? — его голос теряет хрипоту сна, становится гладким, деловым.