Развод. Вторая семья мужа

Глава 3

Его слова бьют наотмашь.

Я пытаюсь вспомнить, и не понимаю, когда Эйваз начал так думать. Ведь я видела его занятость и усталость. Наверное, он и прав…

Но разве это оправдание?

— Если тебе было плохо со мной, надо было поговорить, — стараюсь говорить спокойно, но все же эмоции зашкаливают и я порой заикаюсь. — Надо было попытаться что-то изменить, а не заводить семью на стороне.

— Поговорить? — он усмехается. — О чем? О том, что мы стали чужими людьми? О том, что единственное, что нас связывает — это привычка и общие дети?

— Нас связывают двадцать пять лет! Общий дом, общие воспоминания, общая жизнь!

— Общие воспоминания, — повторяет он задумчиво. — Знаешь, Эльмира, иногда воспоминания становятся тяжелее, чем свобода.

Я опускаюсь на стул, ноги больше не держат. Кухня вокруг меня становится нереальной. Эта кухня, где я готовила тысячи завтраков, где мы вместе проводили уютные вечера, праздновали дни рождения детей, где строили планы на будущее.

— Ты любишь ее? — спрашиваю тихо.

— Да, — отвечает он без колебаний. — Люблю. И она любит меня. И Дамир... это особенное чувство, когда у тебя снова маленький ребенок.

— Снова, — смотрю на него во все глаза, пытаясь понять, а это и вправду мой муж. — А наши дети? Рустам и Айгуль? Они для тебя уже не существуют?

— Конечно, существуют. Они взрослые, у них своя жизнь. Но Дамир... — в его голосе впервые появляется теплота. — Он дает мне то, чего я уже не помнил. Радость от каждого дня, от каждого его слова, от каждой его улыбки.

— А я? — голос мой срывается. — Что я тебе давала все эти годы?

Он долго молчит, рассматривая чайные листочки на дне чашки.

— Ты была хорошей матерью нашим детям. Хорошей хозяйкой. Но мужчины... мужчины во мне ты не видишь уже давно.

— Это неправда, — шепчу от несправедливых обвинений. — Я всегда заботилась о тебе, всегда...

— Заботилась, — кивает он. — Как сиделка заботится о больном. Покормить, постирать, убрать. А когда ты в последний раз смотрела на меня так, как смотрела в двадцать лет, в нашу молодость?

Я хочу возразить, но слова застревают в горле.

В голове одновременно столько мыслей роятся и вместе с тем пустота.

— Но я ведь всю себя отдавала семье, — лепечу, не могу сдержать слез.

— Вот именно. Всю себя отдала и перестала быть собой. Ты стала функцией, а не женщиной. Мне не нужна была жертва, Эльмира. Мне нужна была жена.

— А она? Севиль? Она что, лучше меня?

— Она другая. Она живая. Она интересуется мной, моими мыслями, моими планами. Она смеется над моими шутками, а не делает вид, что слушает, думая о том, что приготовить на ужин.

Каждое его слово, как удар ножом. Но самое страшное, что в глубине души я понимаю: он не врет. И от этого еще тяжелее.

— Сколько ей лет? — спрашиваю.

— Она немногим старше наших детей, — констатирую я горько.

— Дело не в возрасте. Дело в том, что она видит во мне мужчину, а не банкомат и домашнего мальчика, которого готова сразу впрячь в бытовые дела.

— Что ты собираешься делать? — спрашиваю, хотя уже знаю ответ.

— Я хочу развестись, Эльмира, — смотрит решительно в глаза. — Дети выросли, они поймут. Мы можем разделить имущество цивилизованно.

— Цивилизованно? — я смеюсь сквозь слезы, и мне слышатся истеричные нотки. — Ты разрушаешь мою жизнь и говоришь о цивилизованности?

— Твоя жизнь не разрушена. Ты свободна. Ты можешь найти кого-то, кто будет ценить твою заботу.

— После двадцати пяти лет брака? С чего ты взял, что я вообще хочу кого-то искать?

— Не знаю. Это твой выбор, — отодвигает от себя кружку с чаем. — Но я не могу больше жить двойной жизнью. Это нечестно ни по отношению к тебе, ни по отношению к Севиль.

— Нечестно? — я хватаюсь за голову. — Столько лет лжи, столько лет обмана, и ты говоришь о честности?

— Я не хотел причинять тебе боль. Думал, что со временем ты сама поймешь, что между нами все кончено.

— Поняла бы? Как? По твоим намекам? По твоей отстраненности? Эйваз, я думала, что мы переживаем кризис! Я думала, что это временно, — подаюсь к нему вперед, все же надеясь, что в нем откликнется человеческое ко мне.

— Может быть, я и сам надеялся, что это временно. Но потом появилась Севиль, и я понял, что такое по-настоящему быть живым.

— А что мне теперь делать? — спрашиваю я, и в голосе моем звучит отчаяние.

— Жить. Найти себя. Ты так долго была только мамой и женой, что забыла, кто ты сама по себе.

— Это все, что ты можешь мне сказать?

— А что еще? Извинения? Да, мне жаль, что так получилось. Но я не жалею о том, что встретил Севиль. Я не жалею о том, что у меня есть сын. И я не буду жалеть о том, что наконец-то обрету свободу.

— Свободу... — повторяю я. — А дети? Как мы скажем детям?

— Скажем, что развелись по обоюдному согласию. Что просто выросли из этих отношений.

— Они узнают про твою... семью?

— Рано или поздно да. Но это никак не повляиет на мое отношение к ним. Я был и остаюсь их отцом.

— Ты собираешься жить с ней? Официально?

— Да. Хочу жениться на Севиль. Хочу, чтобы Дамир носил мою фамилию официально.

— Понятно, — шепчу я. — Значит, решено.

— Решено.

Он встает, ставит чашку в раковину и направляется к двери.

Каждый его шаг для меня как последние мгновения жизни.

— Эйваз, — шепотом окликаю его, но он слышит.

— Да?

— Была ли хоть одна минута за эти двадцать пять лет, когда ты был со мной счастлив?

Он стоит ко мне спиной, не оборачиваясь.

— Была. Много минут. Но они остались в прошлом.

И он уходит, оставляя меня одну на кухне, где еще в обед самой большой проблемой для меня был выбор, что приготовить на обед.

А теперь я осталась сидеть на руинах разрушенной жизни. Все во что я верила и на что я надеялась оказалось иллюзией.

Моей собственной иллюзией…

Телефон вибрирует в руках. Как я его зажала в пальцах при появлении Эйваза, так до сих пор и не выпустила. На испещренном паутиной трещин пробивается слабый свет. Имя дочери проступает сквозь стеклянную мозаику обломков.