Развод. Вторая семья мужа

Глава 6

— Сказала детям? — спрашивает без эмоций Эйваз.

— Да, — выдавливаю из себя через силу. Слово застревает в горле, словно острый осколок стекла. Во рту пересохло настолько, что язык едва ворочается. Сглатываю комок горечи, но легче не становится.

Эйваз стоит в дверном проеме кухни, его силуэт темнеет на фоне освещенного коридора. Он не делает попытки включить свет, словно ему комфортнее вести этот разговор в полумраке.

Я вижу, как он небрежно прислоняется к косяку двери, скрестив руки на груди. Он спорит.

Кажется, пришло время подвести итоги его решения.

— Как они восприняли? — спрашивает он, и его голос звучит так обыденно, словно речь идет о погоде или о счетах за электричество.

Меня бросает в жар от этой отстраненности.

Как он может говорить о таком, как о чем-то незначительном?

Кончики пальцев немеют, а в груди нарастает тяжесть, словно на меня положили мраморную плиту.

— Как ты думаешь? — мой голос звучит выше обычного, с нотками горечи, которые я не могу скрыть. — Они в шоке. Рустам даже трубку бросил. Айгюль плакала полчаса, и знаешь, что самое ужасное? Она винит себя! Нашего ребенка трясло от рыданий, потому что она решила, что это из-за того, что уехала от нас.

Сердце колотится так сильно, что я слышу его удары в ушах. Внутри нарастает волна гнева, смешанного с отчаянием. Я крепко сжимаю край стола, до побеления костяшек пальцев, чтобы не закричать.

Эйваз медленно кивает, чуть заметно поджимая губы. Емц не нравится моя реакция, она чрезмерна. Была. Я обычно не позволяла себе лишних эмоций.

Я всегда была идеальной женой, женщиной.

Эйваз отталкивается от дверного косяка и делает два шага в кухню. Каждый его шаг отдается во мне вибрацией напряжения.

— Они успокоятся, — произносит он, и в его тоне проскальзывает что-то похожее на усталость. — Дети быстро адаптируются к новым обстоятельствам. Через месяц-другой все придет в норму.

Он подходит к шкафу и достает стакан с такой привычной легкостью, словно нет ничего такого, что он признал свою измену.

Наполняет стакан водой. И нет в его движениях ни волнения, ни тревоги. Четко выверенные действия.

— Это наши дети, Эйваз, — мой голос дрожит от сдерживаемых эмоций. — Не чужие. Они любят нас обоих. И сейчас их мир рушится. Не говори о них так, словно они... какие-то абстрактные персонажи из учебника психологии.

Я встаю со стула, и колени предательски дрожат. В висках пульсирует боль, словно раскаленные иглы вонзаются в голову с каждым ударом сердца. На секунду темнеет в глазах.

— А что ты предлагаешь? — Эйваз резко оборачивается, и в его глазах мелькает раздражение. — Продолжать жить во лжи? Делать вид, что мы счастливая пара? Эльмира, они уже взрослые люди, а не дети, которым нужна сказка на ночь.

Он делает глоток воды, и я замечаю, как дергается его кадык. Это движение когда-то казалось мне таким интимным, когда я целовала его шею... Воспоминание обжигает больнее огня.

— Зато они будут видеть нас счастливыми, — продолжает он, ставя пустой стакан на стол с чуть большим усилием, чем необходимо. Звук стекла о столешницу разрезает тишину кухни. — Каждого по отдельности. Разве это не лучше, чем наблюдать за родителями, которые живут как чужие под одной крышей?

Счастливыми.

Это слово звенит в воздухе насмешкой.

Он уже видит себя счастливым в новой жизни. С молодой женщиной, с маленьким сыном, с будущим, полным возможностей. А я не могу представить, как вообще буду жить дальше. Как буду просыпаться одна в нашей постели. Как буду готовить завтрак только для себя. Как буду встречать вечера в пустом доме...

— Рустам хочет с тобой поговорить, — произношу я, скрещивая руки на груди, словно пытаясь защитить себя от его слов. — Он сказал, что перезвонит... что ему нужно услышать это от тебя.

— Поговорю, — Эйваз отводит взгляд, смотрит в окно на темнеющий двор. — Завтра.

— Завтра? — недоверие в моем голосе смешивается с возмущением. Я делаю шаг к нему, и ноги кажутся ватными. — Эйваз, твой сын в шоке! Он не понимает, что происходит! Ты не можешь просто...

— Что я не могу? — он резко поворачивается, и я вижу, как напрягаются мышцы его лица, как сжимаются челюсти. — Не могу взять паузу, чтобы собраться с мыслями? Не могу подготовиться к разговору с сыном, который будет меня осуждать, не зная всей картины?

— Понятно, что он не понимает, — мой голос звучит тише, чем я хотела. — Он же не знает всей правды.

Я вижу, как Эйваз напрягается еще сильнее. Его плечи поднимаются, словно он готовится к удару.

— И не узнает, — говорю резко, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Обещай мне, что не расскажешь им о... о ней. О ребенке. Не сейчас. Пока нас с тобой... — слова застревают, и я делаю глубокий вдох, чтобы продолжить. — Когда будет получено официальное решение о разводе, тогда ты расскажешь им. Не раньше.

Эйваз смотрит на меня долго, изучающе, словно видит впервые. В его взгляде мелькает что-то. Но это длится лишь мгновение и я не могу разгадать его мысли.

Воздух в кухне напряженный и ядовитый для меня. Мне тяжело делать каждый вдох.

Мне тяжело дышать одним воздухом с тем кого безумно люблю и понимать, что я для этого человека уже давно в прошлом.

Тени от кухонных шкафов падают на лицо Эйваза, делая черты резче, жестче.

— Хорошо, — наконец произносит он, и его голос звучит мягче. — Пока не скажу.

Я киваю, чувствуя странное облегчение от этого маленького соглашения посреди руин нашего брака.

На мгновение мы снова на одной стороне, защищаем наших детей от боли… как делали всегда. Как делали раньше.

Наши взгляды встречаются, и в полумраке кухни я вижу в его глазах что-то неуловимо знакомое — отголосок того мужчины, которого я когда-то любила больше жизни. Но это лишь призрак, мираж, и он растворяется, когда Эйваз отворачивается.

— Я пришел забрать некоторые вещи, — говорит он деловым тоном, возвращаясь к своей новой роли — роли постороннего человека в нашем доме. — И кое-какие важные документы из кабинета.