Развод. Вторая семья мужа

Глава 7

Он произносит это таким будничным тоном, словно говорит о деловой встрече или стоматологическом приеме. В его голосе нет ни грамма эмоций, ни намека на то, что речь идет о разрушении двадцати пяти лет совместной жизни.

— Я знаю о твоей мудрости, Эльмира, — добавляет он одобрительно, и я слышу в его голосе улыбку. — Уверен, ты не будешь устраивать сцен или истерик. Всегда ценил в тебе это... спокойствие.

Его слова проникают под кожу, как тонкие ледяные иглы. Каждое вежливое предложение как удар ножом. Он говорит со мной, как с деловым партнером, с которым заканчивает проект. Вежливо, отстраненно, с фальшивыми комплиментами.

Я стою, сжимая руки так сильно, что ногти впиваются в ладони.

Во рту привкус крови. Я, оказывается, прикусила внутреннюю сторону щеки. Боль отрезвляет, помогает сохранить достоинство.

— За все время нашего брака я ни разу не позволила себе истерик, — говорю я тихо, но твердо. Мой голос звучит почти спокойно, хотя внутри бушует ураган. — Не думаю, что начну сейчас.

Эйваз поворачивается корпусом, смотрит на меня из-под опущенных бровей, и в его взгляде мелькает что-то похожее на... разочарование? Сожаление?

Он делает паузу, словно решая, стоит ли говорить то, что вертится на языке.

— Может, и стоило, — наконец произносит он, и его голос снижается до почти шепота, но я все четко слышу в полной тишине. — Может, стоило иногда проявлять свои истинные чувства, а не оставаться всегда такой... холодной и гордой.

Его слова ударяют меня под дых сильнее, чем если бы он ударил физически. Воздух застревает в легких, и я не могу сделать вдох.

Холодной? Гордой?

Я, которая всю жизнь положила на алтарь семьи?

Я, которая растворилась в его желаниях, его амбициях, его нуждах?

— Холодной? — выдыхаю я, и в этом слове столько боли, что Эйваз на мгновение отводит взгляд. — Ты считаешь меня холодной?

— Эльмира, — он вздыхает, проводя рукой по волосам, от усталости и нетерпения. — Ты всегда была примерной женой. Правильной женщиной. Всегда старалась урегулировать любые недоразумения мирными переговорами. Чувствовала напряжение и сглаживала все назревающие ссоры, не допускала их.

Он говорит это как обвинение, и каждое слово как пощечина.

То, что мне всегда прививали это мое умение создавать гармонию, мое терпение, моя способность находить компромисс. Теперь он превращает в недостаток, в причину краха нашего брака.

— И это плохо? — мой голос дрожит от подступающих слез, но я сдерживаю их усилием воли. — То, что я не кричала на тебя? Не закатывала скандалы? Не превращала наш дом в поле боя?

— Дело не в криках, — Эйваз качает головой, словно разговаривает с непонятливым ребенком. — Дело в подлинности. В страсти. В том, чтобы быть живой, настоящей, а не... идеальной статуей.

Он произносит "идеальной" с такой иронией, что это слово звучит как оскорбление. И внезапно меня накрывает понимание… Неужели он винит меня?

Винит в том, что ушел к другой? В том, что предал? В том, что разрушил нашу семью?

— Так я виновата? — выдавливаю из себя, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — В том, что ты завел любовницу? В том, что у тебя ребенок на стороне? В том, что ты лгал мне годами?

Эйваз отворачивается, и я вижу, как напрягается его спина под тонкой тканью рубашки. Он молчит несколько секунд, которые растягиваются в вечность.

— Нет, — наконец произносит он тихо. — Виноват я. В том, что не сказал тебе раньше, что мы давно стали чужими. В том, что позволил нам обоим жить иллюзиями.

Он поворачивается ко мне, и на его лице написана усталость — глубокая, всепоглощающая усталость человека, который больше не может нести груз лжи.

— Я заберу вещи и пойду, — говорит он, и в его голосе уже нет обвинения, только решимость. — Позвоню Рустаму завтра. И... да, ты права… Если они узнают, но... позже будет легче.

А я не могу пошевелиться, не то что произнести хоть слово.

Внутри меня пустота разрастается, заполняя каждую клетку тела холодным оцепенением.

Я смотрю, как он уходит из кухни, и каждый его шаг отдается во мне эхом финаола нашего брака и концу его обмана.

Слышу, как он поднимается по лестнице, как открывает шкафы в спальне, как выдвигает ящики. Звуки такие обычные и такие невыносимые одновременно. обычно я этим занималась…

Он собирает свою жизнь, вынимает ее из моей, оставляя за собой пустоту, которую ничем не заполнить.

Ночью я не сплю. Лежу в постели, где еще хранится призрак его запаха, и перебираю в памяти каждое слово сегодняшнего разговора.

"Холодная и гордая".

Неужели он действительно так видел меня все эти годы? Женщиной без страсти, без живых эмоций?

Я встаю и иду в гостиную, где на полках стоят семейные фотографии. Включаю настольную лампу, и ее мягкий свет падает на стеклянные рамки, заставляя их поблескивать, словно они покрыты слезами.

Эйваз и я с маленькими детьми на море. Фотографии с отдыха у моря или просто запетленные счастливые моментыПервые шаги Рустама, которые мы снимали по очереди, чтобы каждый из нас мог быть в кадре с сыном. Выпускной Айгюль, где Эйваз посередине, а мы с дочерью стоим по разные стороны от него и он нас обнимает за плечи.

На всех фотографиях мы выглядим счастливыми. Улыбки, объятия, радость в глазах.

Были ли мы счастливы?

Или я просто думала, что мы счастливы, пока Эйваз не сказал мне правду?

Я беру в руки нашу свадебную фотографию. Мне двадцать три, ему двадцать пять. Мы смотрим друг на друга с таким обожанием, что даже сейчас, глядя на снимок, я чувствую отголосок той любви, того счастья. Неужели все это было ложью? Игрой? Самообманом?

К утру, когда первые лучи солнца пробиваются сквозь занавески, я понимаю, что мне придется научиться жить в новом мире. Мире, где я не жена, а разведенная женщина. Где мои дети будут приезжать в гости к маме, а не домой в полноценную семью.

Где двадцать пять лет брака превратились в воспоминание.