Развод. Выход там, предатель

глава 1

Телефон на прикроватной тумбочке вибрирует так настойчиво, будто хочет доползти до края и рухнуть на пол. Я просыпаюсь не сразу, тянусь за ним с закрытыми глазами, уверенная, что это Юрка. Хотя зачем ему звонить мне среди ночи?

Экран режет по глазам. 2:10. На дисплее — номер тёти Гали, нашей соседки напротив.

— Наденька, слава богу, дозвонилась... Горе-то какое, ой, горе...

Спросонья я ничего не понимаю. Голос у неё такой, будто случилось что-то непоправимое, будто там и правда всех поубивали.

— Тёть Галь, что случилось? Не причитайте, скажите нормально.

— Надюш... Ой, не могу говорить... Надь, дом твой горит.

На секунду мне кажется, что я ослышалась. Или не проснулась ещё. Или это сон, тяжёлый, липкий, из тех, после которых долго не можешь прийти в себя. Я машинально щипаю себя за предплечье двумя пальцами, сильно, до боли. Боль вспыхивает резко, по-настоящему, и я шиплю сквозь зубы.

— Надь, это правда. Я не вру. Ты приедешь?

Телефон выскальзывает из руки и падает на одеяло. Я вскакиваю с кровати и тут же снова сажусь — ноги не держат, становятся ватными, чужими.

В комнату заглядывает сонная мама, щурится от света.

— Ты чего не спишь? Что случилось? Кто звонил?

— Мам...

Голос у меня хриплый, будто не мой.

— Мам, тётя Галя позвонила... говорит, что мой дом горит. Мам, там же Юра. Там же Стешка.

От одной этой мысли меня прошивает насквозь. Как будто по телу пустили ток. Я резко поднимаюсь, натягиваю штаны, первую попавшуюся футболку, хватаю ключи от машины и, не отвечая на мамины вопросы, вылетаю из квартиры.

Тихий частный сектор. Тупиковая улица. Обычные дома, ухоженные дворы, хорошие соседи. Место, где ничего такого не может случиться. Где беда всегда где-то в новостях, у кого-то другого.

На повороте к дому я торможу так резко, что машину дёргает. Дальше ехать невозможно.

Дом полыхает весь.

У меня внутри что-то обрывается.

Во дворе и у ворот — три пожарные машины. Синие вспышки мигалок рвут темноту. Металлические листы ворот раскурочены, их выбили, чтобы заехать внутрь. Вокруг люди, чьи-то тени, крики, шланги, вода, пар. И над всем этим — глухой рёв огня, такой живой, будто дом не горит, а орёт от боли.

Я бегу к калитке и не чувствую под собой ног.

— Стоять!

Окрик врезается мне в уши.

Чья-то рука с силой хватает меня за плечо и дёргает назад.

— Куда рвёшься, полоумная? Не видишь, пожар тушим! Сгоришь сейчас!

Я вырываюсь, почти захлёбываясь словами.

— Это мой дом! Там мой муж! Там моя собака! Вы спасли их?

Я кричу так громко, что срываю голос, лишь бы перекричать пламя, треск, команды пожарных. По щекам текут слёзы, я даже не замечаю, когда начинаю плакать.

Мне нужно только одно — услышать, что они живы.

Мужчина в форме смотрит на меня пристально, быстро, как будто собирает по кускам.

— Так это ты хозяйка? Мы вытащили из огня мужчину лет тридцати... и женщину примерно того же возраста. Больше в доме никого не нашли.

Женщину?

Слово будто не сразу доходит.

— Юру вытащили?.. С женщиной?

Я смотрю на него и ничего не понимаю. Мозг будто вязнет, не успевает за тем, что слышат уши.

— А собаку? — выдыхаю я. — Собаку вытащили? Стешу, мою собаку?

Я лихорадочно оглядываюсь по сторонам. Ни поводка, ни знакомой морды, ни белого пятна на груди. Ничего.

Сердце ухает вниз так резко, что меня мутит.

— Стешка! Стеша! Иди к мамочке! Иди сюда, моя хорошая!

Я снова рвусь к дому. Жар бьёт в лицо, обжигает кожу, ресницы будто склеиваются от горячего воздуха. Но тот же упрямый пожарный хватает меня крепче и тянет назад.

— Поздно уже туда, понимаешь? Поздно. Крыша рухнула. Там если кто и остался — живых точно нет.

У меня из груди вырывается такой звук, что я сама его не узнаю. Не крик даже, а что-то рваное, животное. Ноги подкашиваются, и я падаю на колени прямо на мокрый, холодный асфальт. Закрываю лицо руками и плачу в голос, не сдерживаясь, не думая, кто смотрит.

— Надюш... Наденька... Иди сюда, родная. Пойдём к нам, не надо тут стоять. Пусть люди работают.

Сквозь слёзы, шум и собственное захлёбывающееся дыхание я узнаю голос тёти Гали.

— Стеша... моя Стеша...

Я всхлипываю так, что слова едва можно разобрать.

— Да жива твоя Стеша, жива. У нас она. С вечера в вольере сидит. Пойдём, Надь, всё с ней в порядке.

Смысл её слов доходит до меня не сразу. Я медленно поднимаю голову и смотрю на тётю Галю. Лицо у неё расплывается от слёз перед глазами.

— Она... у вас?

— У нас, у нас. Юрка твой вчера привёл. Сказал, друг к нему приехал, хотели матч посмотреть, а Стешка на гостя рычит. Вот и попросил, чтобы она у нас до утра посидела. Мы и посадили.

Я смотрю на неё, и внутри как будто что-то проваливается ещё глубже.

Юра сам увёл Стешу из дома.

Заранее.

— У вас моя Стешенька... Господи... спасибо вам, тёть Галь. Спасибо...

Я пытаюсь встать, но колени дрожат. Тётя Галя берёт меня под локоть, и только тогда я снова поднимаю глаза на дом.

Горит уже не просто крыша. Горит всё, что было моей жизнью.

Тётя Галя тянет меня к своему двору, что-то говорит, уговаривает, но я почти не слышу её. Все звуки вокруг будто идут через воду — приглушённые, далёкие. Только пламя ревёт так, что от него дрожит внутри грудная клетка.

Во дворе у соседей горит свет на веранде. Калитка распахнута настежь. Из вольера, едва завидев меня, срывается Стеша.

Она скулит, захлёбывается, мечется, царапает сетку лапами.

— Стешенька...

Я опускаюсь перед ней на корточки, тётя Галя открывает защёлку, и собака вылетает ко мне, сбивает с равновесия, лижет руки, лицо, шею, скулит так жалобно, что у меня снова перехватывает дыхание.