Развод. Выживу вопреки

3

Прозвучало это мрачно и сурово. Он бы ещё вспомнил, что я должна была родиться сыном, а не дочерью. И что он был весьма разочарован. А мать больше детей иметь не смогла. И ему пришлось довольствоваться тем, что есть.

Нет, он никогда не упрекал меня в том, что я девочка. Это я однажды подслушала их разговор с матерью. Мне тогда лет пятнадцать было. И сказать, что я была поражена – ничего не сказать.

Мой папа, мой замечательный отец, на которого я буквально молилась и которого обожала, оказывается, ждал сына! Не Александру, а Александра, по всей видимости.

Розовые стёкла в очках бились стёклами внутрь. Мне хватило тогда мужества проглотить это и промолчать, но осадок всё равно остался.

И вот сейчас он говорит о долге. О том, что я расходный материал, который можно использовать так, как надо, не спрашивая, не интересуясь мнением. Словно черта, что детство кончилось, а теперь я обязана послужить великим целям, пока что мне не понятным.

– И ты считаешь, что я задолжала? – спросила тихо.

Боль прорвалась наружу, сломала голос пополам.

Отец тряхнул головой и упрямо сжал губы.

– У каждого из нас, дочь, свой крест. Я задолжал Весельникову, и он разрушит нашу семью. Уничтожит меня, твою мать. Да и тебя в покое не оставит, уж если что-то ему в голову втемяшилось.

– Всё настолько плохо и выхода нет? – на отца смотреть – и страшно, и жалко, настолько он выглядел… раздавленным, хоть и пытался хорохориться и расправить плечи.

– Всё ещё хуже, чем даже представить можно. Меня ждёт позор, а то и тюрьма. Хочешь из генеральской дочери превратиться в дочь преступника и заключённого? Зэчкой, которой везде дают пинка? Хочешь видеть, как погибает твоя мать? Она ведь не справится. А мне разве что пулю в лоб. Но разве это выход? Избавит меня от проблем, но не решит их. Наше имя будут полоскать везде, по всем газетёнкам и пабликам.

– Что ты натворил, пап? – я ушам своим поверить не могла. Он же как раз о чести и совести, о высоком звании офицера, а не вот это всё, что сейчас льётся из его уст.

– Иногда человека вбивают насильно в рамки, из которых ему не вырваться. Система – она, дочь, такая, – хрипло, невесело рассмеялся отцом.

Смех его напоминал лай собаки, что давно сорвала голос, но отбрехивалась, потому что иначе не могла.

– Не могу сказать, что полностью не виноват. Но к неверным шагам тоже подталкивают. А как только ты оступился – всё. Обвал в горах, камнепад, хочешь не хочешь, а тебя несёт лавина. Выживешь не выживешь – никого не интересует. Стихийные бедствия равнодушны к нашим стонам. У них совершенно иная миссия.

Отец замолчал. Дышал тяжело. Рука его невольно тянулась к груди, туда, где находилось сердце, но он себя одёргивал. Глаза красные, капилляры лопнули. А я вот как-то и не замечала, что у него плохо со здоровьем. Эгоизм, наверное.

Я привыкла, что папа мог разрулить любую ситуацию. Никогда не стонал и не жаловался. Молча брал и делал. А сейчас он походил на старого, потрёпанного лиса, попавшего в капкан. И, будь у него такая возможность, он бы лапу себе отгрыз не задумываясь. Но, видимо, на это не хватало сил. А поэтому он звал на помощь. Молча.

Я снова подумала, что могу развернуться и уйти. Жить своей жизнью. Никому я ничего не должна, и за Весельникова выходить замуж не обязана.

Но я не могла так поступить. Не могла не отозваться на молчаливый крик о помощи. Не могла допустить, чтобы нас изваляли в грязи или ещё в чём похуже. Ни отец, ни мать, да и я в том числе, – этого не заслужили.

– Хорошо. Я выйду за него замуж, – произнесла мёртвыми губами, и увидела, как дрогнули отцовские плечи, как спрятал он лицо в ладонях.

Я уходила из кабинета, ещё даже не представляя, на что подписалась. Но на тот момент я чувствовала, что поступила правильно, хоть и вопреки собственным желаниям.