Развод. Выживу вопреки

24

– А ну повтори, что ты сказала?

Весельников вёл себя возмутительно. И нет, эта вспышка ярости направлена не на меня, а на моего врача-гинеколога.

Больше года прошло с той поры, как он запретил мне пользоваться противозачаточными средствами. Результат оказался нулевым. И тогда он потащил меня по врачам.

– Фертильность у вашей жены в норме, и я не вижу препятствий для зачатия ребёнка. Однако, беременность не наступает, и я предложила вам тоже обследоваться, чтобы видеть картину целиком. И попрошу вас обращаться ко мне на «вы».

Она невозмутима и спокойна. Я даже позавидовала её стойкости.

– То есть ВЫ хотите сказать, что это у меня проблемы? – Весельников никак не мог поверить собственным ушам.

– Я всего лишь предложила вам пройти обследование. Александра Ивановна согласилась и обследовалась. Если вы так убеждены, что с вами всё в порядке, продолжайте трудиться. Возможно, однажды всё получится. А гадать на пальцах я не умею. Всё, что касается вашей жены, я вижу. И обо всём подробно рассказала вам, Пётр Андреевич. Всё остальное решать вам, как поступить. Я ни в коем случае не указываю. Всего лишь рекомендация.

Весельников пыхтел, как паровоз. Наверное, меня в очередной раз ждала экзекуция в его духе. Со временем я даже немного привыкла к его выходкам. А также равнодушно принимала его молчаливые извинения в виде подарков. Он действовал по схеме. Вначале бодался, потом якобы каялся.

– Я подумаю, – больно сжал он мою ладонь. – Всего хорошего.

Морально я подготовилась к очередным обвинениям и вспышке его гнева. Однако, пока мы ехали домой, Весельников задумчиво молчал. Только пальцы его беспокойно барабанили по подлокотнику, что говорило о напряжённой работе мысли.

Мне вдруг подумалось: за два года я стала настоящей женой: по дыханию, по жестам, по походке узнаю своего хищника в толпе, знаю, чем он дышит, о чём плюс-минус думает. По тому, как он вставляет ключ в замок, я угадываю его настроение и состояние – трезв он или пьян, зол или благодушен.

Привыкла ли я к нему? В некотором роде, да. Но я бы не назвала эти годы с ним счастливыми. Я ощущала себя рабом на галерах, хоть ни в чём не знала нужды и отказа, если это касалось каких-то материальных ценностей, которым я разучилась радоваться и которые перестала ценить.

Мне хотелось другого. И я точно знала, что никогда этого от Весельникова не получу. Мне не нужна была его больная любовь. Я её не хотела принимать.

В тот день он довёз меня до дома, сам заходить не стал, перепоручив меня, как и обычно, своим цепным псам. Сам же укатил в неизвестном направлении, не докладывая, куда и когда вернётся. Тоже его обычная манера. Он не считал нужным. Делал так, как хотел.

Вернулся он поздно, нетвёрдо держась на ногах. Я мысленно приготовилась к моральным издевательствам, но в этот раз ошиблась.

Весельников был в некотором роде повержен и нуждался в жилетке. Впервые за два года.

Он не просил поговорить с ним. Он молча рухнул в кровать после душа и долго смотрел невидящим взглядом в потолок, заложив руки за голову.

– Это, наверное, проклятие, – пробормотал он некоторое время спустя. – За всё в этом мире нужно платить, Алекс. Я вот расплачиваюсь так. Я не хочу в это верить, но что значит моя вера, если я чувствую: она права, твоя чёртова докторша. Процентов на девяносто. Всё же десять процентов – мои. Мало, но хоть что-то.

Он рассказывал мне о несчастливом детстве, о зверствах отца, о несчастной своей матери. Наверное, в эти минуты я жалела того мальчика, которым он был. Но не жалела мужчину, что стал кем-то вроде своего отца: таким же тираном, монстром, хоть и смог выбраться из нищеты и вроде бы стать на ступень выше в пищевой цепочке.

– Я никогда не хотел быть похожим на отца, – признался он мне, – но, видимо, это в крови. Я знаю, что не подарок. Но хоть немного, хоть самую чуточку – люби меня, Алекс.

Впервые в жизни он умолял, а я не могла дать ему того, о чём он просил. Мой единственный компромисс – я снова погладила его по взлохмаченным полуседым волосам. Но Весельникову было этого достаточно.

Он сам отрезал себе пути к тому, чего так хотел. К любви, счастью, радости. И я точно знала: нужно молчать. Каждое моё слово позже обернётся против меня. Он не забудет и не простит.

Я не хотела его уродливой любви, не способной дать ничего для души и сердца. Он высушивал меня изнутри, забирал всё, что могло бы обернуться чем-то хорошим, и оставлял лишь пустоту, выжженную землю, не способную родить.

– Я пройду это чёртово обследование, – сказал он тогда, засыпая.

Но и это случилось не скоро.